А то как низко он себя повел, как предал нас, как даже не попытался меня вернуть! Мандарины! Невкусные, с косточками и мягкими боками, которые никто не купил на Новый Год! Вот чего стоили годы моей любви, уважения и преданности!
- Ненавижу тебя, - меня трясет в истерическом припадке, но слез нет. Их нет давно, потому что нельзя плакать по тому, кого ты уже похоронила. Я смотрю в его мрачное, потерянное лицо и добавляю, так чтобы он точно понял: - Тебя нет для меня, не существует! Я тебя ненавижу, понял?!
- Правильно.
Неудобно и тесно. Он давит слишком сильно. Меня бросает в жар от близости, от прикосновений, от того, что мне это нравится и еще, больше, чем все остальное, от злости.
Злюсь на Любу, за то, что она выскочила передо мной как черт из табакерки, когда я пришла к Титову с белым флагом и алыми губами.
Есть вещи гораздо важнее. Мой сын. Защита Лилии. Исмаилов. И еще…
- Если ты меня сейчас не отпустишь я отшибу тебе последние мозги. А если и этого будет мало с удовольствием двину по яйцам, - угрожаю уже без крика, но весьма эффектно вздернув нос.
- Тогда, боюсь я буду вынужден тебя немедленно связать, милая, - Макс шутит? Или нет.
Он ослабил галстук, стянул с шеи и ловко перекинул мне за спину, завязывая достаточно крепко, чтобы я не дергалась, но недостаточно, чтобы не могла освободится. Дышал тяжело, на скулах играли желваки. Такого Макса я видела только пару раз в жизни. Первый, когда он проиграл принципиальное дело из-за судьи-взяточника, второго… не было.
- Ты не помнишь их…
Титов закатил глаза и покачал головой.
- Соня, у меня было две операции на мозге. - Он криво улыбнулся. - Тебе не кажется странным, что я все еще могу ходить, говорить и держать ложечку в руках? И все это без памперса и сиделки! - А потом неожиданно серьезно: - Прости, но я не помню. Я столько всего не помню, хотя должен был бы!"
"Шутка перетекла во что-то большее, неуловимое. Я пыталась связать между собой прикол и правду, но получался горький компот.
- Не помнишь.