— Да вы что, сдурели? — раздалось снизу. — У нас приказ!
Внизу засуетились. Саперы встали плотнее, оттесняя народ от церкви:
— Разойдись! Сейчас взрывать будем!
Но горожане показывали на колокольню, где спокойно сидел Артем, переговаривались, расходиться не хотели.
Прибежал Ребров:
— Это твой брат? Он военный?
— Врач, — ответил Иван, немного завидуя Артему в этот миг.
— У вас в семье все такие… отчаянные? — улыбнулась Мила.
— А то!
Командир саперов вышел на середину площади и задрал голову кверху:
— Гражданин! Через час будем взрывать! Советую вам покинуть колокольню!
— Подождем ответа на телеграмму! — крикнул Артем.
Прошел час, ничего не изменилось. Саперы устали стоять в оцеплении, командир нервничал.
Наступили сумерки, но ответа на телеграмму не было. Художники расстелили одеяло и уселись прямо на мостовой.
— Будем взрывать? — спросил у командира один из военных.
— Не было распоряжения взрывать с депутатом.
Солдаты разместились на паперти. Площадь являла собой странное зрелище — и солдаты, и художники теперь напоминали паломников, пришедших издалека, чтобы поклониться святыне.
Артем, скрестив руки на груди, прохаживался по колокольне.
Солдаты развели на брусчатке костер и грелись.
— Эй, депутат, замерз небось? Спускайся! Артем не отвечал, прохаживаясь туда-сюда.
На рассвете к площади стал стекаться народ. Людей становилось все больше.
Саперы вновь оцепили площадь. Подогнали специальную машину с гирей — чугунной «бабой». Артему уже приходилось видеть, как взрывают церкви. Когда после взрыва оседает пыль, всегда что-то уцелевает — какой-то столб, стена с фресками. Тогда подводят «бабу» и бьют ею по уцелевшим ликам. Не укладывалось в голове, что это крепкое строение, богатое в отделке, с затейливыми архитектурными деталями, будет безжалостно разрушено, превращено в пыль.
Артему сверху было хорошо видно, как из подъехавшего трамвая выскочил художник Ребров, как он победно затряс бумагой над своей головой.
Военным его было не видно.