— Трусы, вот и испугались, — неопределенно ответила она. — Дразнили тебя?
— Угу.
— Ну вот. Трусы всегда дразнят маленьких.
— Они хотели Муську зажарить и съесть.
— У, проглоты! Не нажрутся никак!
— А я тебя узнал. Ты — Варя.
— А ты — Владислав. Испугался?
Владик честно подумал:
— Нет. Только разозлился.
— Так и надо. Это верней.
— Они сказали, что я маленький сынок.
— Не маленький, а маменькин. Не обращай внимания.
— Это потому, что у меня мама есть?
— Ну да. У тебя есть, а у них нет. Вот им и завидно.
— А у тебя мама есть?
— Есть. — Варя остановилась. Они уже подошли к огороженному невысоким забором флигелю. — Ну вот мы и пришли.
Она протянула ему руку для прощального пожатия. Он сосредоточенно потряс.
— Стереги получше свою козу.
— А где она теперь?
— Кто?
— Твоя мама.
— Много будешь знать, скоро состаришься, — ответила Варя. И улыбка куда-то делась с ее лица. Варя ушла, помахивая своей палкой.
В воскресенье Владик с матерью отправились в город. Выехали рано — с продуктовой подводой.
Было непривычно в воскресенье не слышать соборного благовеста, не видеть стекающихся к площади отовсюду нарядно одетых горожан.
Августина крепко держала сына за руку, изредка кивая встречающимся по пути знакомым. Все, кто знал ее, знали и куда она направляется в воскресное утро, знали ее синее платье с поясом и белым кружевным воротником, ее строгое, почти всегда без улыбки, лицо. Впрочем, улыбка все же снисходила на это лицо, когда оно обращалось к идущему рядом мальчику. Мальчик был в коротких штанишках с помочами. В руках он держал букет маргариток."
"В то памятное лето, когда из жизни Аси ушел Вознесенский, она вошла в новый для себя образ, даже не догадываясь, что образ этот очень идет ей и даже придает ее худой, несколько болезненной фигуре некую особую значимость.