Чех взглянул на своего спутника затуманенным взором и спросил:
— Господин архитектор, готов поспорить — вы сейчас вспоминаете детство, проведенное здесь? Нянюшка, родительское имение…
— Не угадали, — с неохотой выныривая из своих дум, отозвался попутчик. — Я подумал об одной женщине, жившей некогда в этих краях.
— О-о… Да вы романтик!
— Я лишь хотел бы знать, как сложилась ее судьба.
Городская тюрьма в Архангельске оказалась переполнена, и новую партию заключенных — сплошь уголовников — поместили на ночь в деревянный угольный сарай, одиноко стоявший за территорией «колючки».
Загнанным в сарай арестантам не досталось не только мест в камерах, но и скудной тюремной пайки. Даже хлеба не выдали — напрасно ждали измученные долгим пешим переходом, вымотанные, голодные зэки. Кое-кто уже спал, когда визгливый голос карманника по кличке Шнурок противным дискантом ввинтился в дремотную Тишину:
— Ба! Какие люди! Гля, да у нас тут поп шаманит!
И, скрутившись пружиной, Шнурок подпрыгнул и оказался напротив стоявшего на коленях бородатого арестанта, тихо шевелящего губами.
Священник, углубленную молитву которого так бесцеремонно прервали, перекрестился, поднялся с колен и тут же оказался в центре внимания.
— А пущай он споет нам, — предложил кто-то. — Попы поют зычно.
— Нет, поп, ты лучше спляши. Уважь пацанов, устали.
— Барыню! — подхватила шпана, обрадованная нежданным развлечением.
— Барыню! — подхватили несколько голосов с разных углов темного сарая. — А мы тебе, дед, подпоем!
И кто-то завел мотив.