К утру все было кончено: пятеро заключенных погибли, несколько десятков получили разной степени травмы, а «смотрящего» под усиленным конвоем этапировали в областной центр, в городскую тюрьму. У Хохла оказались сломаны восемь ребер, правая скула, выбиты три зуба и рассечена бровь. Новый врач, пожилой толстый мужичок, зашивал ее по живому, не обращая внимания на рев, рвущийся из-за сжатых губ пациента.
– Что, не нравится? А девчонку заточкой по горлу – нравилось? Суки, прости, господи, – бормотал врач, ловко орудуя иглой и ватным тампоном.
Это был последний раз, когда кто-то услышал от Жеки Хохла стон боли. С того самого дня он научился терпеть, как бы тяжело ни приходилось. И вот теперь, глянув на лежащую с закрытыми глазами Марину, он испытал почему-то почти физическую боль, разрывающую все внутри, боль, от которой хотелось орать во всю глотку. Молодая, красивая женщина, мать маленького ребенка, стояла одной ногой на той черте, за которой уже никогда ничего не будет.
Отогнав от себя воспоминания и тяжелые мысли, Хохол поднялся, поправил сползшее с забинтованного плеча Марины одеяло, потом подошел к батарее, повернул регулятор, сделав повыше температуру.
– Я вылечу тебя, котенок.
* * *«Лексус» летел по дороге, отчаянно подрезая машины и сигналя недовольно тем, кто не хотел уступать дорогу.
– ...Твою мать, куда прешь, козел?! – орал Женька, пытаясь обрулить упирающийся «уазик», водитель которого ни в какую не желал пропускать вперед дорогую иномарку. – Да отвали ж ты с дороги, банка консервная!
Но тот не поддавался, и тогда Хохол решил проблему совсем банальным способом – вынул «макаров» и, опустив стекло со стороны пассажира, прострелил заднее колесо непокорного «уазика».
– Сука, опаздываю я, неужели непонятно?! – прокричал он в окно и надавил на газ, стремительно удаляясь от пострадавшего.
Вслед ему неслись проклятия, изрыгаемые хозяином раскорячившегося на обочине «уазика», но Хохол уже не обращал внимания, торопясь скорее добраться до «Рощи»."
"Там ждали.