Подул холодный ветер, с неба посыпалась мелкая крупа, то ли снег, то ли дождь. Голицын начинал злиться, даже похмелье прошло. Таллин прекрасный город, но первого января его улицы выглядят ужасно. В новогоднюю ночь здесь гуляли, и гуляли широко. Мусор с улиц еще не успели убрать, кое-где встречаются разбитые бутылки, подозрительные, дурно пахнущие лужицы, не все ведь смогли донести до отеля содержимое желудка.
Взгляд Голицына уперся в детскую прогулочную коляску со сломанным колесом, прислоненную к серой стене одного из домов.
— А теперь посмотрите направо! Здесь вы видите…
«А я ничего не вижу! — зло подумал он. — То есть не вижу того, кого мне надо. Как же мне осточертели эти исторические развалины! Да еще первое января!»
На смотровую площадку к полудню он не попал. Но Сажины, оказывается, задержались, чтобы насладиться панорамой Таллина.
— Привет, — усмехнулся Сажин, разглядывая помятое лицо Даниила. И, видя, что он один, участливо спросил: — Жену не нашел?
— Черт его знает, куда она подевалась, — с досадой сказал Голицын.
— Слушай, Дан, нам пора бы и о деле поговорить. Я понимаю, что Сема вчера был пьян, но что это за намеки? Якобы твоей доли в фирме уже не существует.
— Давай не сейчас, — раздраженно сказал он. — Ты же видишь: мне не до того.
— Хорошо, — кивнул Сажин, — я подожду, пока объявится твоя жена. Но ты на всякий случай учти: это был твой последний шанс.
— Я, кажется, понимаю, в чем причина, — усмехнулся он и кивнул на приближающуюся Дарью. — Вчера я, как и все, был пьян, но кое-что помню.
— Ты… — дернулся Сажин, но сдержался, встретив жену натянутой улыбкой: — Присмотрела что-нибудь?
— Дорого все, — поморщилась Даша.
— Ты же видишь, что он один, — раздраженно сказал Димка, тоже боясь смотреть в глаза жене.
Двадцать лет этому банальнейшему любовному треугольнику, вернее, четырехугольнику, потому что есть еще Анжелика. А все никак это строение не рассыплется, хотя, казалось, отношения они выяснили уже давным-давно.