Адвокат тогда попался молоденький, очень хотел себя перед судом показать, старался, убеждал суд, что признаком хулиганства является совершение действий, оскорбляющих общественную нравственность, то есть действий, которые общественность может наблюдать, видеть. А подсудимый Смитиенко совершал свой грех тайком, стараясь, чтобы его никто не увидел, и совершенно не имел в виду эту самую нравственность оскорблять. Но суд его плохо слушал, потому что даже если адвокат и был прав, то все равно по какой-то статье нужно же было отреагировать на содеянное.
"Вернулся он в восемьдесят пятом, вышел условно-досрочно, без зубов, почти без волос, весь насквозь прочифиренный и парами ацетона пропитанный. И встретил случайно на улице Веронику Матвеевну Турбину, которую не видел к тому времени без малого два десятка лет. Вероника почти не изменилась за эти годы, только стала, кажется, еще меньше ростом да усохла как будто.
Она узнала его сразу. Узнала – и в ужасе шарахнулась в сторону, кинув быстрый затравленный взгляд на идущего рядом парня.
– Как поживаете, Вероника Матвеевна? – вежливо осведомился он. – Рад снова вас встретить.
Она смешалась. Говорить, что он ошибся и они незнакомы, – глупо, раз он назвал ее по имени.
– Спасибо, у меня все в порядке, – нервно ответила она.
– Это сынок ваш?
– Да.
В ее глазах Смитиенко увидел такую явную панику, что план созрел у него в голове мгновенно.
– Хороший парень, – одобрительно кивнул он. – А вы все там же живете, не переехали никуда?
– Нет, живем все там же, в том же доме, на соседней улице, – ответила она уже спокойнее. Видно, решила, что Павел ни о чем не догадался.
Они поговорили еще минут пять о каких-то пустяках. Турбина распрощалась с ним, не скрывая своего облегчения. Но радость ее оказалась преждевременной.