Петигрю счел вставание излишним. Он порадовался, что остался сидеть, когда понял, что в своем теперешнем настроении Эванс не намерен мириться с малейшей небрежностью в исполнении даже этой навязшей в ушах мелодии. Понадобилось целых десять минут и много горьких и ядовитых упреков дирижера, прежде чем он счел работу своего оркестра удовлетворительной.
— Ну что ж! С меня достаточно! — сказал кто-то рядом с Петигрю.
Фигура, пребывавшая в тени, материализовалась и оказалась толстяком Вентри.
— У меня похмелье! И пальцы отекли так, что все стали похожи на большой палец.
— Вам следует больше играть, мистер Вентри, и меньше пить, — произнес ясный голос Люси Карлесс из следующего ряда. — А сейчас идите, мистер Эванс ждет вашу «Аллилуйю».
Беспомощно взмахнув рукой, Вентри с недовольной гримасой потрусил к лестнице, ведущей к органу, где вскоре и появился, что доказывало его приличную физическую форму, было у него похмелье или нет.
— Какой отвратительный субъект, — произнес скрипучий голос Сефтона. — И чертовски самовлюбленный, как все любители. Я только что говорил ему…
— Он вовсе не отвратительный, Лоуренс. Я нахожу его вполне приятным.
— Ты всех находишь приятными, в этом-то и заключается твоя проблема.
— А твоя проблема заключается в твоей нелепой ревности.
— Вот как? Уж не хочешь ли ты его утешить, а?
— Лоуренс, если ты скажешь еще хоть слово, ты заставишь меня нервничать.
Очевидно, этой угрозой невозможно было пренебречь, и Сефтон сразу унялся. Через минуту начался органный концерт.
Быстрый обмен репликами заставил Петигрю задуматься, и он отвлекся от музыки Генделя. В самом ли деле мисс Карлесс находила Вентри приятным, не имело значения.
«Может, я слишком невнимателен к таким вещам, — задумчиво размышлял он, как и все мужчины. Недаром говорят, что обычно муж последним замечает подобные вещи».