Клему хватает ума не вмешиваться. Он просто отворачивается, возвращаясь к автодому, а я выбегаю из мастерской, несусь по полю к амбару и врываюсь в место заточения мистера Мэша.
Он лежит на полу и слабо виляет хвостом, когда я подбегаю к нему, забыв про осторожность и все правила, обнимаю, зарываюсь носом ему в уши, отчаянно пытаясь учуять его неповторимый собачий запах, но ощущая лишь антисептик, и повторяю раз за разом:
– Мне так жаль, мне так жаль.
Не знаю, сколько я так сижу. Наконец я отодвигаюсь, опираюсь спиной о деревянную стену амбара и достаю телефон.
Я мысленно репетирую, что скажу викарию.
«Простите, викарий…»
«Я знаю, что вы уже знаете, что это были мы с Рамзи той ночью…»
«Мне нужно, чтобы к нам в амбар пришла ветеринар…»
«Ей надо…»
Я просто не могу сказать это, даже мысленно. Мой палец завис над именем викария. Может, если я просто нажму на него и начну разговор, всё выйдет как-нибудь само?
Я прислоняюсь головой к деревянной стене, чтобы всё обдумать.
Когда немного позже я просыпаюсь, всё так же прислоняясь к стене, тени в амбаре сделались длиннее, а шея у меня затекла от неудобной позы.
Меня разбудил телефон. Он вибрирует на пыльном полу.
Иду повидаться с м-ром М.
Я начинаю печатать ответ, но не успеваю я его закончить, как слышу, что деревянная дверь с треском открывается, и вот Рамзи уже присаживается рядом со мной на корточки.
– Привет. Выглядишь ужасно.
– Спасибо, Рамз. Очень мило.
– Даже Мэшик выглядит лучше, чем ты.
– Эй, это уже перебор.
Я смотрю на мистера Мэша – он впервые за много дней сидит.
Я медленно поднимаюсь на ноги.
– Мэшик?
Он стучит хвостом по полу, а потом вскакивает на все четыре лапы, натягивая верёвку, которой привязан. Это больше движений, чем он совершал за многие дни.
Он не выздоровел. Он не может выздороветь. Я напоминаю себе, что это смертельное заболевание.
Но… можно ли осмелиться надеяться?
Я пишу сообщение Клему, и он немедленно приходит и стоит, сложив руки на груди.
Наконец он говорит:
– Я не ветеринар, но он определённо выглядит получше.
Значит, мне не просто показалось.
– Как? – спрашиваю я. – В смысле – ЭПП, она же неизлечима.