Глубоко задумавшись, он бормотал некоторые фразы из только что прочитанного. Человек, который мог лишь провозгласить девиз правления «Цзиба», стоял у каменного стола и ломал голову в попытках понять смысл красивых оборотов речи и литературных фразеологизмов.
В конце концов, он со злобным видом смахнул всю стопку писем на пол и поднял глаза, в которых теперь был лишь холод.
— Чу Ваньнин, ты скучаешь по нему?
— Нет.
Не желая вступать в спор, Чу Ваньнин решительно отвернулся, собираясь уйти, но не успел сделать и двух шагов, как в рукав его одежды вцепилась чужая рука.
Сила в руках Мо Жаня была так велика, а сам он настолько безжалостен, что на щеках Чу Ваньнина тут же появились багровые синяки.
Луч солнца, чудом просочившийся через лозу и цветущие плети, отразился в глазах Чу Ваньнина вместе с перекошенным безумием лицом Тасянь-Цзюня.
Невежественный Наступающий на бессмертных Император, не знающий как пишется слово «стыд», безо всякого стеснения[247.11] начал срывать одежду с Чу Ваньнина. Если еще существовал небольшой шанс как-то избежать того, чтобы его толкнули на каменный стол, то после того, как на нем стали рвать одежду, стало очевидно, что уклониться уже не получится. Пытаясь прикрыть смущение гневом, Чу Ваньнин сердито закричал:
— Мо Вэйюй!.
"Этот полный гнева и разочарования крик не только не погасил яростный огонь в сердце Мо Жаня, а наоборот, стал брызгами масла, что еще сильнее распалили бушующее пламя.
Когда он грубо вторгся в его тело, Чу Ваньнин почувствовал лишь невыносимую боль.
Он не хотел касаться спины Мо Жаня, поэтому судорожно ухватился за край каменного стола и, с трудом справившись со сбившимся дыханием, зло выдохнул:
— Мерзкое животное…
Глаза Мо Жаня заволокло пеленой вожделения.
— Не желаешь объяснять. На самом деле не стоило просить тебя снова, ведь теперь ты не можешь считаться наставником этого достопочтенного.
На контрасте со словами, его движения были очень резкими, яростными и жестокими.