Казалось, он снова превратился в Тасянь-Цзюня: императора, который, растоптав бессмертных, заставил всех склониться перед ним, тем, кто силой оружия попрал тысячи заповедей и запретов, безумца, смотревшего на этот бренный мир, как на кучу дерьма!
Чей-то суровый голос скомандовал:
— Схватите его!
— Следите за ним, не дайте ему сбежать!
— Посмотрим, как долго он сможет притворяться!
В ушах с гудением отдавались голоса, один в один похожие на те другие, в которых были те же гнев и негодование, обида и осуждение, которые так же, все как один, требовали возмездия и справедливой кары.
Сцены из двух жизней были слишком похожими, вплоть до того, что его память вернула ему воспоминания о том, как он тогда сошелся с Чу Ваньнином в бою не на жизнь, а на смерть.
В тот день, который мало чем отличался от сегодняшнего, используя технику Вэйци Чжэньлун, он управлял живыми и мертвыми, зверями и птицами. Его огромная армия подобно грозовой туче разлилась по небу черными чернилами. Обнаженное оружие в руках его солдат отражало свет, словно освещенные солнцем заснеженные горные пики.
Презрительно ухмыляясь, он свысока наблюдал, как рушатся устои, мир переворачивается с ног на голову и тускнеет белый день, превращаясь в подернутые желтой пеленой сумерки.
В конце концов, именно Чу Ваньнин остановил его.
Тогда Чу Ваньнин бросил все свои силы на то, чтобы противостоять миллионам его марионеток. Оружие в его руках сменила Тяньвэнь, на смену Тяньвэнь пришел Цзюгэ, а потом дошла очередь и до Хуайша.
Хуайша.
Мо Жань никогда не забудет ту безмерную скорбь и страдание в глазах Чу Ваньнина, когда он все-таки решился призвать Хуайша.
— Я наслышан о смертоносном клинке Учителя, и, думается мне, сегодня я, наконец-то, его увижу.
— Мо Жань, что нужно сделать, чтобы ты отступил? — спросил тогда Чу Ваньнин, а он, одарив его лучезарной улыбкой, ответил:
— Я не могу отступить, Учитель, мои руки уже по локоть в крови. Этими руками я убил дядю и тетю, своих братьев и сестер по обучению, старших и младших учеников… Теперь осталось только положить твою голову на алтарь моего величия, и тогда я стану не имеющим себе равных владыкой всего сущего… и больше никто не сможет остановить меня.
На обычно холодном лице Чу Ваньнина тогда отразилось истинное душевное страдание. И Мо Жань увидел это, но несмотря на внутреннее сопротивление, сердце его захлестнули злые помыслы и мстительное желание свести счеты.