— А?
И что сказать?
На самом деле он и сам не знал, поэтому сымпровизировал на ходу и со всей серьезностью напомнил:
— Посолить не забудь.
— Так… уже.
— Значит попробуй на вкус, чтобы понять, досолил или нет.
— …
В черных с фиолетовым отливом зрачках Тасянь-Цзюня промелькнула легкая насмешка:
— Даже не надейся засолить этого достопочтенного до смерти, — сказав это, он встал и подошел к Чу Ваньнину сзади. Взглянув на содержимое горшка, он внезапно поднял руки и обнял со спины теплое человеческое тело.
Потеревшись лицом об ухо Чу Ваньнина, чуть опустив ресницы, Тасянь-Цзюнь сказал:
— Этот достопочтенный все еще хочет изводить[268.5] тебя всю жизнь.
— Мо Вэйюй…
Почувствовав скованность Чу Ваньнина, Тасянь-Цзюнь обнял его еще крепче и, не удержавшись, наклонился ниже, чтобы поцеловать его в шею. Длинные ресницы императора слегка затрепетали, когда он игриво сказал:
— Ну что же ты творишь-то? Этот достопочтенный так долго учил тебя мастерству приготовления каши, а ты не желаешь даже сварить[268.
Чу Ваньнин был настолько поражен этой бандитской логикой, что долго не мог придумать достойный ответ. Когда же с большим трудом он подобрал достаточно жесткие слова, чтобы оспорить его утверждение, то ему не удалось издать даже звука, так как Тасянь-Цзюнь просто запечатал его губы своими.
Держа в ладонях давно утерянный, но вновь обретенный огонь, император, казалось, вновь вернулся в ту цветущую пору в мире людей.
Посреди таких будничных вещей, как рис, дрова, масло и соль[268.7], в отблесках пламени и дыму очага живой труп, чье тело давно лишилось огня жизни, без стеснения и от всей души страстно поцеловал Чу Ваньнина. Холодные, как лед, губы мертвеца слились с теплыми губами живого человека.
Его Учитель, его Ваньнин, его наложница Чу.
Никто не может отнять его у него, и никому никогда он его не отдаст."
"Чем жарче становился поцелуй, тем сильнее страсть кружила голову Тасянь-Цзюня.
Наступающий на бессмертных Император и раньше не знал стыда и частенько совершал такие постыдные поступки, а уж когда на него находила блажь, то даже если кто-то просил аудиенции по самому срочному и важному делу, он просто не принимал во внимание такие мелочи.