Тасянь-Цзюнь посмотрел на лицо человека, по которому тосковал днем и ночью, и, тяжело сглотнув, охрипшим от страсти голосом произнес:
— Если ты не ответишь, тогда я просто сам попробую войти… позволь мне проверить, скучал ли ты по мне внутри…
Это снадобье оказалось очень эффективным средством и подействовало очень быстро. К этому моменту спина Чу Ваньнина уже онемела, во всем теле не осталось сил даже на то, чтобы двинуть пальцем, так что ему оставалось лишь позволить Тасянь-Цзюню закинуть его ноги себе на плечи и войти в его тело.
Он резко закрыл глаза, и ресницы его затрепетали.
Это было совсем иначе, чем было с Мо Жанем. Тасянь-Цзюнь всегда ленился уделять время на предварительные ласки и был не особо нежен в постели. Чу Ваньнин ясно слышал, как он снимает одежду, а в следующее мгновение уже почувствовал давление его обжигающе горячего члена, который был в полной готовности и жаждал поскорее вторгнуться в его тело.
В этот момент снаружи вдруг кто-то постучал в дверь:
— Ваше величество, старший великий мастер просит вас…
— Убирайся!
Одновременно с этим грубым криком раздался звон разбитого фарфора.
Дверь в зал тут же захлопнулась и после этого больше никто не осмеливался пытаться войти, чтобы им докучать.
Проведя огрубевшей подушечкой большого пальца по губам Чу Ваньнина, Тасянь-Цзюнь сказал:
— Вот видишь, здесь остались только ты и я.
За окном ветер и дождь сменяли друг друга[294.3], грохотал гром и сверкали молнии.
В опустевшем на долгие годы Дворце Ушань император наконец-то принимал на своем ложе того, кто ушел навеки, но все же вернулся[294.4]. Тасянь-Цзюнь сосредоточенно наблюдал за каждым изменением в лице и теле Чу Ваньнина, как под воздействием афродизиака его бледная кожа расцветает румянцем, и чувствовал, что этой ночью возрождается тот огонь, что много лет назад погас в его сердце.
Его наложница Чу, его Ваньнин, его вновь разгоревшийся уголек в мире людей[294.5].
В этот момент за этим пологом все утраченное тепло вновь вернулось в его объятья."
"— Больше никто не сможет нас потревожить. Учитель… наложница Чу этого достопочтенного, — Тасянь-Цзюнь прижался к Чу Ваньнину еще сильнее и, наклонившись к его уху, тихо сказал, — говорят, встреча после долгой разлуки прекрасней медового месяца.