Но он об этом, пока, не знает.
В управлении холоднее, чем на улице. Воздух тяжелый, как и взгляды. Все понимают — я иду на разрыв. Мне плевать на устав. Мне плевать на правила. Мне плевать на последствия. Я спускаюсь в подвал. Там — Рыбаков. Тот, кто слишком много знает и очень не хочет делиться информацией.
Он сидит, скрюченный, руки в наручниках, губа разбита, но всё ещё ухмыляется. Как шакал. Смотрит на меня снизу вверх. Глаза подернуты злобной насмешкой.
Я молчу. Просто смотрю. Холодно. Пристально. Он первый не выдерживает:
— Сильно хочешь узнать, где она?
Я подхожу.
— Если соврешь — я это пойму. И не повторю вопрос дважды."
"Он хмыкает, но в голосе уже нет прежней бравады. Боится. Я вижу, как его кожа подергивается от напряжения. Я начинаю давить. Сначала словами. Потом — пальцами по ключице, по шее, по ребрам. Не бью — пока. Только нависаю. Давлю.
— На кого ты работаешь, Рыбаков? — рычу. — Сколько у тебя времени, прежде чем я забуду, что ты всё ещё под следствием?
Он начинает говорить.
— Тюленев координировал, — говорит он, — Он отвечал за логистику. Он всех водил по кругу. Говорил, мол, больница — идеальная. Никто не поедет искать. Место зачищено. Наши туда же не лезут.
— Где?
Он замолкает. Смотрит на меня в упор. В глазах злоба.
— Где, сука?!
— Там, где всегда, — сквозь зубы. — Промзона. Закрытая психбольница. Адрес держал в голове. Без бумажек. Нас учили, как не палиться.
Я оборачиваюсь к Демиду:
— Все — в протокол. Видео идет?
Он кивает.
— С самого начала. Чисто.
— Отлично. Пусть этот червяк поплачет потом, что его не предупредили.
Мы выходим. Я не прощаюсь с Рыбаковым. Не смотрю. Он — не человек. Он — ступень. И я наступаю на таких, чтобы идти дальше.
— Дем, Тюленев на тебе. Достань постановление и приступай к допросу.
— Понял.
В машине я хватаю телефон и набираю Волкова. Он берет почти сразу. Вкратце излагаю суть и прошу:
— Мне нужны опера. Сегодня. Без вопросов. Надежные.
— Это не в твоей юрисдикции, Марат. Без санкции ты действуешь вслепую.
— Я знаю, поэтому и прошу страховку.
Пауза.