— Говори, Степанида, дочь Ивана-лекаря, — приказал отец Петр негромко, вытянув руки перед собой, и я вжалась в спинку стула, стремясь избавиться от странных, парализующих все мое существо вибраций.
Голову сжало в тиски, на неуловимо короткий миг я оглохла, и последняя мысль перед тем, как я поняла, что реальность уходит и растекается, была: я не принадлежу этому миру, я в нем чужая.
Его магия убьет меня.
Глава двадцать восьмая
Небо не упало на мою голову, земля не разошлась под ногами, глас небесный не оглушил, но воля и сознание на короткий миг оказались мне неподвластны.
Степанида молчала. Подняла голову, приподнялась, постояла так, встала на колени и не переставая смотрела на отца Петра, на его сияющие браслеты, и молчала. Не знала, с чего начать; не одна я была застигнута врасплох, но я хотя бы совершила не столь ужасное преступление? Не пыталась ограбить храм, не замахивалась ножом на священника.
— Ты выложила ведьмин знак? — спросила я. Эта магия — не золотая лента, она что-то иное, но, может, сработает? Отец Петр на мою реплику не среагировал никоим образом.
— Я выложила. — Голос Степаниды был глухим, похожим на затертую, замедленно воспроизводимую запись.
— Когда? — бросила я, возбужденная вибрациями и тем, что что-то у меня получилось.
— У реки, когда барышня с моста упала. И после, когда Егор в ловушку попал. — Взгляд Степаниды был пустой и бессмысленный, губы шевелились, но невпопад, интонаций в речи не было. Она замерла, и казалось, что она чревовещает, а не говорит; и зачем-то она принюхивалась к дрожащему воздуху. — Слабые знаки были.
— На кого знаки ставила? — вмешался отец Петр. Вопрос был… правильный, но мне хотелось бы больше ответов.
А эти ответы никто мне не даст. Что услышу, то мое, и за это я должна быть благодарна, отец Петр мог вышвырнуть меня в таком непотребном виде за пределы церковных владений.
— На барышню.
— Для чего?
Вибрации усилились, меня будто ударило током. Может быть, отец Петр, задавая вопросы, упускал контроль, отвлекался.