Кстати, в первый месяц работы помощником я сослалась на судебный акт, который еще не был опубликован. Думала, провалюсь сквозь землю.
— Смело. — В голосе Исхакова проскальзывает… восхищение?
Он в восторге от моей дерзости? Или от того, что я спокойно признаю ошибки?
Наши глаза совершенно неожиданно встречаются. Дьявольские они у него. Опасные. Порочные.
Мое сердце начинает глухо гудеть. Я не понимаю, почему Савелий снова так смотрит на меня, — нагло, слишком лично, — и не могу сообразить, как реагировать.
Что ему надо от судейской мыши? Не серьги же мои его впечатлили.
Тоже хочет остроумно посмеяться? Так почему медлит?
Секунду мы сверлим друг друга взглядами, после чего я, словно напитавшись бешеным вниманием Исхакова, весело пожимаю плечами и щелкаю его словами по лбу:
— Ну, по крайней мере, он существовал. В отличие от вашего.
Савелий смеётся. Коротко, низко, тоже весело.
Взгляд с меня так и не сводит. Я расписываюсь в журнале, но краем глаза-то вижу. О своей стажерке он позабыл напрочь, словно та не мнется за его спиной.
Деревенский выскочка.
Подпись выходит кривоватой.
Маша наконец вручает мне карточку. Я беру бумаги и отхожу к дальнему столу, чтобы сосредоточиться.
Исхаков вспоминает о Яне, дает ей пару распоряжений, и она проносится к лестнице, не забыв вежливо проститься со мной и Машей. Едва за ней закрывается дверь, Савелий снова подходит ко мне.
— Знаете, — говорит он вкрадчиво, — иногда я думаю, что вы — самая опасная женщина в этом здании.
— Зачем вы вообще обо мне думаете? — интересуюсь я у него совершенно ровно.
— Выпейте со мной кофе, Александра Дмитриевна, — просит Исхаков. И добавляет чуть тише, с оттенком почти человеческой слабости: — Умоляю.
___
Мои глаза округляются. Маши не видно — отошла.
Я здесь совсем одна, зажатая в угол двухметровым дьяволом.
Он уточняет:
— Всего одну чашку.
В груди взрывается паника, и меня накрывает волной необъяснимого жара. Тут же выпаливаю:
— Ни за что.
Это не просто «нет».
Это НЕЕЕТ.
Или даже: НЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕТ.
Или даже: «Я лучше умру».
Категоричное. Резкое. Основательное «нет».
Словно звонкая пощечина по всему отполированному эго Исхакова.
На мгновение повисает тишина.
Маша медленно вздыхает где-то там вдали, а потом принтер начинает громко печатать.
Воздух становится гуще.
Савелий кладет свои бумаги на стол рядом с моими и бесцельно их листает.
Упертый гаденыш. Вы посмотрите только. Любой другой бы оскорбился и уже отвалил.
— Ладно, — говорит он. — Удачи вам с архивом.