– Витя, конечно, старше нас всех, прилично старше, – продолжала Матюшкина, – но этого совершенно не замечалось в компании. Правда, в последнее время… – она опять на секунду умолкла, словно что-то припоминая, – да, в последнее время он стал какой-то мрачный, что ли. Знаете, как будто у человека внутри происходит борьба, а он старается это скрыть от окружающих и изо всех сил пытается казаться прежним. Именно казаться, потому что быть прежним он уже не может.
– А в чем это выражалось?
– Скажем, он стал говорить с Дашкой с оттенком раздражения.
«Интересно, что сказала бы сейчас в ответ на это предположение мадам Брусилова», – подумала Лена, делая пометки в ежедневнике.
– А вы?
– Что я? – Матюшкина вытянула из пачки новую сигарету.
– Вы не подозреваете свою подругу в возможном, хм, адюльтере?
Матюшкина выпустила очередное колечко дыма, внимательно проследила за тем, как оно тает, поднимаясь к потолку, и, красиво держа на отлете руку с сигаретой, сказала твердо:
– Даже если я и подозреваю, то ни за что не стану говорить об этом.
– Почему?
– А вам непонятно? У вас есть подруга, Елена Денисовна? Вот такая, чтобы как сестра?"
"Лена, разумеется, тут же вспомнила Юльку Воронкову – это был как раз тот случай.
– Да, – кивнула она, – есть.
– Тогда вы меня поймете. Даже если близкий тебе человек оступается, ты ни за что не станешь обсуждать его проступок с кем бы то ни было и постараешься найти ему оправдания.
– Даже если близкий человек совершил преступление?
– А Дашка – совершила? – И в голосе Матюшкиной Лена не уловила ни удивления, ни интереса, ничего.
– А если допустить?
– Бросьте, Елена Денисовна, я ведь знаю, что следователи так не работают, – усмехнулась Соледад, придавливая окурок в пепельнице.
«А ты за что-то не любишь мужа ближайшей подруги, дорогая Соледад, – подумала Лена. – Хоть и стараешься скрыть это».
– И почему вы так думаете?
– Потому, что никогда не верила в эту глупую теорию про тихий омут и чертей.