В Олунце о таком слыхом не слыхивали, а уж в Дроновке и подавно! Там дома никто не запирал. Уйдёшь в лес, прислонишь к двери палочку, чтоб видели, что хозяев дома нет, вот и все запоры. А тут хозяева дверь велят на три замка закрывать, а на ночь ещё и щеколдой закладывают. И голодно здесь по сравнению с деревней. В сёлах у людей свой огородишко, да скотинка в хлеву мычит. Худо-бедно, работящая семья до лета всегда продержится. А тут если не дали карточки – то можешь шить саван.
К слову сказать, Демьян Кумачёв в карточках особо не нуждался.
Несмотря на съестное изобилие и ленивый образ жизни, на лице поэта Аня частенько улавливала тревожное выражение. Особенно, когда в газетах появлялись заметки о чистках. После их чтения Демьян Иванович начинал работать с удвоенной энергией, а потом зачитывал Ираиде Марковне новые стихи, пестрящие словами: «коммунизм», «борьба» и «индустриализация».
Что это такое «чистка», Аня поняла довольно скоро. Помог разговор хозяйки по телефону после ночи, в которую хозяин не пришёл домой ночевать.
– Ты представляешь, Сиси, – дрожащим голосом говорила в трубку Ираида Марковна, – недавно проходила чистка в Союзе писателей и оттуда вычистили трёх прозаиков. Двое из них сейчас без работы, а один, Волков, арестован. Я так боюсь, так боюсь… – Всё время разговора величественная хозяйка нервно терзала ворот шёлкового халата, приоткрывавший шею, расцветшую красными пятнами.
Чисток боялись смертельно, до ужаса, до самоубийств. Быть вычищенным с работы или, того хуже, из партии как неблагонадёжный элемент – значило опуститься на самое дно общества. От вычищенных отворачивались друзья, завидя их, соседи переходили на другую сторону улицы, а дети изгоев частенько публиковали в газетах обращения, где чёрным по белому значилось: «Я отказываюсь от своего отца.