Я уже узнала, что до Варшавы он не доехал, а дежурил на промежуточной станции, чтобы получать депеши от Константина и отвечать на них как доверенное лицо маменьки и братика. Но на днях выехал в Петербург и ожидался ночью или ранним утром.
— Вам следовало поторопиться, — сказала Мария Федоровна властно-вежливым тоном.
Ну да, я должна попросить прощения, признать себя ветреной шалопайкой и пообещать больше никогда.
Вместо этого сказала:
— Извините, ваше императорство величество и ваше императорское высочество, поторопиться не смогла.
Пожилая вдова-императрица взглянула на меня с еще большим удивлением, чем Милорадович. Но сдержалась. Николай Палыч перевел взгляд на мать и промолчал. Значит, можно говорить.
— Перед этим позвольте задать вопрос. Вы пригласили меня, чтобы узнать судьбу нового императора, — взгляд на Николая, — и династии вообще?
— Да, — бросила императрица, еще не решившая, гневаться или смириться.
— И я открою вам будущее. А также скажу, как предотвратить последствия, которые нежеланны ни вам, ни мне. Но во-первых, я заранее берусь отвечать не на любые ваши вопросы, а лишь по собственному выбору.
Пауза, два кивка.
— И во-вторых. То, что я скажу, касается не только династии Романовых, но и всей России. Будущее державы не является внутренним делом вашей семьи. Поэтому условие продолжения нашего разговора — участие в нем Государственного Совета и гвардейского генералитета.
Собеседники замерли, не столько в гневе, сколько в растерянности. И я лишь секунду спустя поняла почему.
Вот, Мушка, и еще один кирпичик в твою ясновидящую репутацию. Внезапный созыв Госсовета с генералитетом на этот вечер — история, о которой никак не могли заранее знать ни я, ни мой супруг. Ну а Манифест о повторной присяге Николаю Палычу — реальная тайна.
И к лучшему.
Я молчала, ждала. И всеми органами чувств ощущала атмосферу тревоги и страха. Нервного, тоскливого, укутанного в красивые слова о решимости «быть царем или умереть». Ведь Николай уже знал о заговоре. Но получил самые общие представления о масштабах.
Передо мной были больные. А я — в роли врача. Вернее, аптекаря. И поняла, что победила, еще до того, как императрица открыла рот.