Но я рад, что уехал тогда и обосновался здесь, во Франции! Это мой рай, Мириам! Каждая мелочь, каждое слово и каждое действие ведут нас к тому или иному событию, поэтому я не сожалею, что тогда пошёл на поводу у племянницы.
– Думаете?
– Знаю.
– А если обстоятельства плохие? – вопрос вырывается прежде, чем я успеваю подумать. – Что, если тебе кажется, что впереди только хуже?
– Мириам, это не так, – Алим мотает головой. – За всю свою жизнь я понял одно: когда кажется, что дальше только хуже – это значит, что впереди, наоборот, начинается белая полоса.
– Если бы, – вздыхаю, вспоминая о брате.
Когда у него уже начнётся белая полоса? Он почти всю жизнь в чёрных полосах. Вертикальных и горизонтальных, не дающих белым и носа показать.
Когда у него начнётся лучший этап в жизни?
– Что-то случилось, Мириам? – участливо интересуется Алим, дотрагиваясь до моей руки. – Ты расстроена из-за отъезда Алисы? Или что-то другое беспокоит твоё сердце? Скажи мне, и я попробую помочь.
– Что-то случилось, Мириам? – участливо интересуется Алим, дотрагиваясь до моей руки. – Ты расстроена из-за отъезда Алисы? Или что-то другое беспокоит твоё сердце? Скажи мне, и я попробую помочь.
– Проблемы дома, – расстроенно опускаю голову, больше не маскируя своё отвратное настроение. – В России. С родными.
– Какие? – продолжает допытываться тот, кому, по сути, должно быть всё равно, но он спрашивает.
– Мой брат болен с детства, – поджимаю губы, не рискуя поднять взгляд на Алима и показать ему свою беспомощность и уязвимость.
– И много надо, Мириам?
– Много, – вздыхаю. – Очень много. Дана, мачеха Алисы, в своём благотворительном фонде уже давно открыла сбор средств на операцию, но удалось собрать меньше половины стоимости операции.
– Н-да, ситуация, – тянет дядя моей подруги, мотая головой. – И операцию эту в России не делают? Правильно я понял?
– Не делают.
– И государство ничем не помогает?
– Нет, – разрешаю себе несколько слезинок, которые появились бы и без разрешения. – Поэтому я… я хочу устроиться на работу.