К абсолютной темноте пещеры глаза не могли привыкнуть ни за минуту, ни за час. Только за всю жизнь. Он чувствовал, что старик отлично его видит и даже пытается получше рассмотреть.
– Почему? – жалобно повторил тот и замолчал надолго. Федор использовал паузу, чтобы встать на ноги и, включив снова фонарь, отойти подальше. – Не знаю. Не помню. Он хотел… хотел… я был против… не помню.
Старик заплакал. Федор молчал, не решаясь произносить суд."
"– И могила где, не знаю, – горевал бывший ротмистр. – Есть ли она, не ведаю.
– Да есть могила, – убито сказал Федор.
Услыхав это, старик с новой силой стал требовать отвести его на могилу и к попу, преследуя Федора на коленях. Тому надоело бегать от несчастного и, силой поставив его на ноги, он сказал:
– Ну не оставлять же тебя тут. Помрешь еще с голоду… Кстати, запасы какие-нибудь есть? А то мои потощали, на двоих так вообще не хватит… Кормились, говорю, чем?
Старик, замерший было в столбняке ввиду грядущей перемены жизни, очнулся:
– Кормились? Всяким… Червячками, мышью, разная тварь забредает, зверье горное.
Он показал рукой на гору костей у стены.
– Людей ели? – беспокойно переспросил Федор, попятившись.
– Меня три раза хотели сожрать. Да на мне мяса мало. Рабу, известно дело, пинки да объедки достаются. А после первого раза я и тех половину съедал, чтоб кости из меня торчали.
– Рабу? – перестав пятиться, Федор вытаращился, хотя глядеть особенно было не на что.
– Известно дело, – повторил старик и не то чихнул, не то всхлипнул – несколько раз подряд.
Питая к пещере порченых кержаков все большее отвращение, Федор решил немедленно бежать. Однако идти стало труднее – его ноша увеличилась вполовину: к рюкзаку с консервами и водой прибавился старик, которого тоже пришлось волочь фактически на себе – от переживаний тот еле двигал ногами.
Снаружи была ночь. Увидев звезды, старик впал в подобие экстаза и битых два часа, распростершись на камнях бородой кверху, умилялся на Божью благодать. Время от времени он принимался выкрикивать обрывки молитв.