Федор злился на себя за промах, Аглая терпеливо изучала виды внизу, и латиноамериканские ритмы, ворвавшиеся в тесноту вертушки, были бессильны снова протянуть между ними нить разговора. «Ничего, в городе весь ее аглицкий сплин как рукой снимет, – решил Федор. – Там она забудет свои позы все-на-свете-мне-известно-и-неинтересно. Тоже мне, Онегин в юбке».
Около десяти часов утра Митя посадил чудовищную машину на окраинной автостоянке Бийска, поругавшись в свое удовольствие с двумя разгневанными автовладельцами и брюхастым охранником.
– Со здешним аэроклубом я поссорился, – объяснил он пассажирам, – а то бы там высадил. Не нравится им мой «Карлсон». Эх…
Договорились, что вечером Митя заберет их отсюда же, в семь часов.
– Ну-с, – сказал Федор, оглядываясь в поисках такси, – начнем. В ресторане вы когда-нибудь завтракали?
Аглая широко распахнула глаза.
– Таких дурных привычек не имею.
Федор расправил плечи и коварно усмехнулся.
– Сегодня вы в моей власти, – почти что мстительно произнес он, – а значит, и во власти моих дурных привычек.
– Хотя здешний калибр все же не тот, – огорченно добавил он, когда такси, подхватив их, неторопливо покатило по улицам города. – Материал, прямо скажем, не столичный.
– Из Москвы? – поинтересовался шофер.
– Из нее, родимой.
– Ну-ну, – с непонятной угрозой произнес водитель.
– Что вы имеете в виду? – спросил Федор, не сочтя возможным оставить это подозрительное «ну-ну» без внимания.
Помолчав, шофер ответил:
– Да вот говорят: Москва – третий Рим. А живут там одни жиды. Западло выходит.
– У вас, милейший, неверная информация, – сказал Федор тоном, от которого сильно тянуло пустынным суховеем. – Еврейской нации там не больше, чем везде.
Но таксист ему не поверил.
– Как же, не больше. Чтоб так страну высосать, как ее Москва доит, нужно очень много жидов.
Федор хотел было ответить самым категорическим образом, но тут в памяти всплыла пухлая пачка денег от Гриши Вайнстока, и он засомневался, нет ли в убеждении водителя доли сермяжной правды.
– Молчишь? Вот и молчи, – уже без всякой вражды сказал шофер. – Нечего рот разевать, перед девчонкой позориться.
Федор послал ему испепеляющий взгляд, потом покосился на Аглаю.