А судьбу не теряют. Ее прогоняют, чтобы стать свободным. В судьбе нет свободы. И я не ваша судьба. Я не имею никакого желания делать вас своим пленником.
– Но вы это сделали. Я по уши влюблен в вас, Аглая, – сознался Федор.
– Сбегите из плена, – спокойно ответила она, черкая карандашом по бумаге, – и не путайте судьбу с любовью. Судьбой живут те, кто отвергает любовь.
Федор сел, спустив ноги в толстых шерстяных носках на пол, и посмотрел на нее в изумлении.
– Такого я еще не слышал, даже от университетских профессоров.
– В ночном хорошо думается. Представьте: тихо вокруг, лошади пасутся, звезды в небе сияют…
– Самобытная крестьянская философия, – с тонкой иронией сказал Федор, снова укладываясь. – Понимаю.
– Судьба – это, по сути, статистика, – продолжала Аглая, не глядя на него. – Это хорошо видно в языческом понимании судьбы: карма, сумма добрых и злых дел, которую невозможно изменить при всем желании, неумолимое прижизненное воздаяние за преступления, собственные и родовые, за ошибки предков.
– Великолепное рассуждение, – кисло сказал он. – Жаль, что я не записал. Правда, до сих пор я был уверен, что нахожусь вне колеи судьбы.
– Ищите выход, – тихо повторила Аглая, затачивая ножом карандаш.
– Что вы рисуете? – спросил Федор. Излив печаль, он немного ободрился. – Я могу взглянуть?
Аглая передала ему стопку листов. Это были беглые зарисовки горных пиков и хребтов, долгих степных рельефов, лошадей, щиплющих траву, поселка в вечерней дымке, высокогорного озера, в котором отражаются плывущие в небе облака и прибрежные деревья.