Лошадь была спокойной, хорошо выезженной, с мягкой поступью, но я все равно чувствовала себя неуверенно в седле. Все-таки, не привыкла я к таким поездкам, не мое это. Мое дело – лес, травы и тишина.
Всю дорогу, пока мы медленно продвигались по лесной тропе, потом по проселочной дороге, я продолжала гадать о причинах, по которым меня позвали к князю. Почему вдруг я понадобилась ему и графу Инару? Может, они хотят изгнать из княжества, поскольку я слишком много знаю? А может, Инару нужна моя помощь в каком-то личном, деликатном деле, о котором он не может рассказать никому другому?
Вариантов было слишком много, и от этих бесконечных, противоречивых рассуждений у меня начала болеть голова.
– Перестань себя накручивать, – прокаркал Карл, сидя у меня на плече и поглаживая клювом мои волосы, словно стараясь меня приободрить. – Все будет хорошо. Я чувствую, что все к лучшему.
– Ты всегда настроен на хорошее, – пробормотала я, но его слова все же немного успокоили меня, вселив слабую надежду на благоприятный исход. – Я постараюсь, – добавила я уже громче.
Вскоре впереди показался уже знакомый мне замок на холме, величественный и неприступный, с княжеским гербом, гордо развевающимся на ветру над главными воротами. Чем ближе мы подъезжали, тем больше я нервничала. Я так хотела верить, что меня там ждет что-то хорошее, что Инар встретит меня с распростертыми объятиями и скажет, что не может жить без меня.
Но в то же время я боялась, что веду себя глупо и наивно, что обманываю себя и тешу пустыми надеждами. Мы же с ним все решили и обговорили, никаких обязательств, никаких обещаний. Вдруг я сейчас кинусь ему на шею, как безумная, а он позвал меня, потому что его невеста заболела, например, и нужна моя помощь? Как глупо я буду выглядеть и в какое смешное и неловкое положение я себя поставлю. Нужно держать себя в руках и не поддаваться эмоциям.
Мы въехали в ворота и оказались во внутреннем дворе замка, где нас уже ждал слуга, чтобы принять лошадей.
Глава 57
Герхард, княжеский управляющий, встретил меня у главных дверей замка. Его лицо, как всегда, было непроницаемым, маской безупречной вежливости, скрывающей любые эмоции.