Укрощение демонов

— Меня конкуренты сожрали. Завистники. Обычное дело…

Он откровенно врал, и сам, похоже, верил в то, что говорил. Есть такая категория людей, что выдумывают себе легенды и настолько погружаются в выдуманный мир, что верят в свои выдумки твердо и свято. Но я-то знал, что клоуном он был никудышным, и вся его клоунада строилась на том, чтобы сказать несколько расхожих фраз с сильно утрированным акцентом. Но и эти фразы он не придумывал, а заимствовал из каких-то популярных фильмов. Потому фразы и считались расхожими и узнаваемыми.

Кто-то над этим смеялся, но большинство — нет. Однако выгнали Рифатова не за бездарность, а за систематическое пьянство. Выгнали после того, как он отработал первое отделение, а в антракте решил поправить здоровье. Поправил, и его уже не смогли поднять на второе отделение. А второго клоуна в труппе не было.

— А я слышал, тебя погнали за пьянку.

— За это меня выгнать не могли, — вяло возразил эмир. — Я пил только хорошие коньяки, с которых не сильно пьянеешь. И голова после коньяка ясная.

Эх, сейчас бы…

Кажется, он сглотнул слюни.

— Могу коньячком угостить, — сказал я, вспомнив про флягу комбата.

— Какой у тебя? — В голосе эмира одновременно присутствовала и борьба с самим собой, и желание угоститься. Мне даже интересно стало, что в нем сильнее?

— Грузинский марочный.

— Какой?

— «Греми».

— Хороший коньяк, — согласился Рифатов и облизнулся.

Он был готов. То есть полностью «созрел». Я по глазам увидел, что он был готов даже к своему отряду не возвращаться.

И в плен бы сдался, если бы ему обещали в день по бутылке коньяка выделять и не сильно бить при этом.

— Хороший, — согласился я, вытаскивая из внутреннего кармана плоскую фляжку подполковника Рябухина. — Лучше большинства хваленых французских. А про армянские я уже и не говорю. Сравнивать стыдно.

— Да, — согласился эмир, и его кадык стал совершать множество быстрых движений. Должно быть, рот обильно заполняли слюни.

Я отвинтил крышку, помотал флягой, зная, как легко проникают в воздух, насыщая его, пары коньяка, и раздражая этим ноздри эмира, потом заткнул горлышко фляжки языком и сделал вид, что пью.

При этом и кадыком работал, имитируя глотательные движения. А когда фляжку опустил, увидел перед собой протянутую руку эмира. Я человек от природы не жадный, тем более данный коньяк не был моей собственностью, и фляжку ему протянул. Рифатов как припал к ней, так и не мог оторваться. Коньяк он пил, как воду после столетней жажды. Я, впрочем, не возражал.