Это было оскорблением его непомерно раздутого самомнение. Глаза Такыя вспыхнули пьяным огнем оскорбленного человека. — Ты не выходишь на противостояние ни с ними, ни с федеральными силами, если противостояние может оказаться приблизительно равным, если тебе могут оказать сопротивление. Ты убиваешь из-за угла, из засады, и убегаешь, как трус, как баба, которой убегать простительно в силу того, что она женщина. Ты угрожаешь оружием мирным жителям, у которых в руках нет оружия, и грабишь их, беззащитных.
— Зря ты оскорбляешь меня, старлей. — Свирепея, эмир встал, догадавшись, что коньяка у меня больше нет. И в свете тактического фонаря блеснули в оскале его ослепительно белые явно вставные зубы.
— И еще… — добавил я, снизив тон почти до интимного.
— Я понимаю, что ты здесь — командир. Но спроси все же своих солдат, хотят ли они погибнуть за какого-то дагестанца или предпочтут с миром уйти и остаться в живых?
— Молодые люди, — крикнул я, задрав голову, но не выпуская эмира из вида.
Скворечня с Варламовым спустились уже через пару секунд.
— Слышали, что эмир предлагает спросить у вас?
Солдаты переглянулись и улыбнулись друг другу. Запугать их было трудно.
— Слышали, — вяло пожал плечами младший сержант.
Мне этого было мало. Мне нужна была резкая фраза, чтобы дожать Такыя Рифатова, довести его до истеричной злобности, которая будет управлять его нетрезвым умом.
— Что скажете эмиру?
— Скажем, что он дерьма объелся, — спокойно ответил Костя Варламов. — С голодухи…
— Ты все понял, эмир? Здесь твой авторитет не работает. Тебя здесь за хвастливого пацана держат. За женщину. А если забуду тебе юбку дать, солдаты напомнят…
— Баба он, и все представления его бабские, — сказал Скворечня.
Такый Рифатов рассвирепел по-настоящему. Будь у него с собой оружие, он наверняка попытался бы его применить.