— Я, барыня, уж ей и так, и этак, мол, матушка твоя велела братика отослать, пошто матушкиной воле перечишь, да при людях, срам-то какой!
— Рот закрой, — на выдохе приказала я, покрываясь холодным потом. Моего сына забирали на глазах у его сестры, разлучали их навсегда, и эта старуха, нянька, говорила Наташе чистую правду.
И Лариса не лгала, с чего бы ей лгать. Я — не я, их мать, а кто я теперь? — согласилась… и я заставила себя произнести в мыслях страшное: продать собственного ребенка.
Никаких преступных намерений, обидчивый бородатый посыльный прав — всего-то помощники, друзья родным детям, верные до конца своих дней приемыши.
— А сядьте, пострелята! — прикрикнула на детей нянька и, схватив какую-то тряпку с заставленного, нечистого стола, собралась было замахнуться, но я перехватила ее руку и сжала так, что старуха ойкнула.
Я растерялась, теперь действительно растерялась. Куда мне сесть в клетке размером с ту самую пятиметровую кухню в «хрущевке», где я все детство притворялась, что ем ненавистную манную кашу по утрам? Кровать, такая узкая, что на ней с трудом уместится взрослый человек.
И в этих условиях живут мои дети?
Старухе надоело, что я стою истуканом, и она подтащила меня к кровати, успев прихватить замызганный, весь в пятнах, графин с мутной водой.
— И-и, бедная ты моя, бедная! — тоненько взвыла мне в ухо старуха и шлепнула тряпкой по голове.