А вон и всадник… Ага – один… Послать воинов, господин?
Яндыз резко мотнул головой:
– Нет! Я встречу его один…
– Но…
– Коня мне, и живо!
Махнув рукой, Оженя со всей поспешностью бросился исполнять приказание, знал – царевич в гневе может и плеткой по спине приласкать, с него станется.
Миг, и Яндыз, подгоняя коня, уже мчался к дороге – молодой, красивый, в легкой походной кольчужице с небольшим серебристым зерцалом, он сидел в седле как влитой… еще бы.
На кольцах кольчуги, на усыпавших рукоять тяжелой боевой сабли камнях-самоцветах играло солнце.
Думая так, лукавил молодой царевич Яндыз, сам перед собой лукавил – как раз именно ему-то больше всего этот вот всадник, неприметный такой человечишко, и нужен был в первую голову! Именно яму, Яндызу – не Василию-князю.
Юный чингизид не сделал более ни одного движения, просто застыл в седле, словно статуя, а приблизившийся всадник, заметив – попробуй, такого не заметь! – сразу же заворотил лошадь к вербам, едва не ухнув в огромную черную лужу, в которой отражалось веселое смеющееся солнце.
– От так осень, ядри ее… – выругавшись, путник встретился взглядом с Яндызом и, спешившись, поклонился:
– Не скажешь ли, батюшка воевода, далеко ль отсель до Смоленска?
Яндыз скривил губы:
– По заполошью – к вечеру будешь…
Царевич нарочно произнес лишь половину тайных слов, наслаждаясь явным замешательством посланца, и, лишь увидев в его глазах явную готовность убежать прочь со всех ног, небрежно добавил:
– Ежели на Соловья-разбойника не нарвешься.
– А Соловушка-то в Смоленске, чай?
– Соловушка-то в Смоленске, а вот ты кто?
Яндыз говорил по-русски чисто и правильно, словно этот язык был для него родным… впрочем, вторым родным – в Орде-то? Запросто!
– А я Кузьма, Якшам Кудяма-гостя приказчик, смоленские Ордынцем кличут.
Все правильно, все без подвоха… вроде бы. Царевич все же окинул подозрительным взглядом округу.