Сказитель! – пояснил Сулейман-кади, показывая на объявившегося прямо перед столом на невысокой террасе толстогубого молодца с повадками третьесортного мачо. Молодец был одет в длинный белый чекмень, подпоясанный под объемистым брюхом узеньким золоченым поясом, обутые в мягкие сафьяновые сапожки ноги поочередно потоптывали-постукивали по террасе, как видно, отбивали ритм, в руках сказитель держал покрытую лаком бандуру, напоминавшую круглую балалайку. Домра, наверное.
– Й-ыи-и-и-и!!! – ударив по струнам, снова завыл Хараим-кызы.
Немного повыв, вполне профессионально распаляя гостей, сказитель почмокал губами и, наконец, начал петь.
Лучше б он этого не делал! На взгляд, точнее – на слух, Егора – словно заблеял баран, причем прямо на глазах кастрируемый.
– Хэ-э-эу! Ххэ-э-э-у!
Пел Хараим-кызы по-татарски, какую-то грустную и тягучую песню про матушку-степь, про «настоящих пацанов» – древних героев и их верных жен, вечно ждущих своих мужей их дальних походов.
– Ах, – не стыдясь, заплакал кади. – Как поет, стервец! Как поет!
Кстати, и многие из гостей тоже утирали слезы. Что ж, на вкус да цвет товарищей нет.
– Э! Хараим! – дождавшись конца песни, судья Сулейман неожиданно вскочил на ноги. – Пять баранов тебе дарю! Они твои – да.
– Девять баранов! – горделиво поглядывая на кади, тут же перебил везир, на что устроитель ханских охот лишь брезгливо оттопырил нижнюю губу:
– Две дюжины! Так! Пой, Хараим, пой.
Поклонившись, толстогубый сказитель поудобнее перехватил домру и затянул новую песню, куда веселее прежней:
– Еду-еду по степи-и-и-и!
Народ заулыбался, забил в ладоши.
Егор усмехнулся: подобных песенок он много знал, хоть и терпеть не мог, да волей-неволей слушал: их активно впаривало «Дорожное радио», а никакого другого в глуши, где Вожников раньше жил, не имелось.
– Еду по-степи-и-и… Саксаул растет – хорошо-о-о-о…
Ага, ага… Такое Егор слышал, слышал – едешь, слушаешь мотор, песни поешь… вот и тут – саксаул растет – хорошо. Самый изысканный вкус!
– Пастушья сумка растет – хорош-о-о-о! – дружно подпевали собравшиеся (кто еще мог петь).