Да, с одной стороны, не очень-то пока было понятно, что делать с Керимбердеем… хотя, с другой – что тут непонятного-то? Собрать побольше информации и на ее основе принять быстрое, но взвешенное решение – поддержать ли царевича или совершенно наоборот – погубить? А как иначе-то? Но это Егору понятно, а вот средневековым людям, которые, при всем своем уме и наблюдательности – в этом многим из них не откажешь, – частенько вели себя довольно-таки непосредственно, совсем как дети – подростки класса из шестого-седьмого: дрались и тут же мирились, наивно врали и оправдывались, чуть что – хватались за нож или саблю.
– Подъезжаем! – обернувшись, радостно крикнул Гизольфи. – Уже совсем скоро будем.
– Что-то не видно тут никакого замка, – отводя от лица очередную ветку, пробурчал князь.
Только он так сказал, как сразу осекся: ивы внезапно раздались в стороны, хлынули в глаза яркие солнечные лучи, в свете которых впереди показался – словно бы резко вынырнул из травы – мостик, а за ним – селенье и замок. Совершенно такой, каким его и представлял себе Вожников: с высокими башнями, зубчатыми стенами, рвом. Мост через ров нынче был опущен, на донжоне развевались два флага – сине-красный – рода Гизольфи, и зеленый – царевича Керимбердея.
– Ну, наконец-то!
Все обрадовались, улыбнулся и князь, вдруг подумав, что вообще-то такое поведение для татар не особенно характерно: тот же покойный Булат или эмир Едигей наверняка расположились бы просто в степи, разбив шатры и окружив себя непробиваемым кольцом верных воинов. Керимбердей, однако же, поступил по-другому. Может, ему просто нравится в замке, может, он к городской жизни больше привык, это ведь только у советских историков, раз татарин – значит, априори степняк, да еще неимоверно злобный и дикий.