Волк в своём поединке одолел жеребца, словно ножом, перехватил горло и даже крови не полизал — лежал пластом поодаль и зализывал новые раны…
Солнце все-таки показалось в то утро, ненадолго осветило распаханное ристалище, даже чуть пригрело, и на несколько минут расцвёл перемолоченный ногами портулак. Удивительное дело: цветы шевелились, как живые, высвобождались из-под земли, стряхивали грязь и распускали уцелевшие бутоны. И их, уцелевших, осталось так много, что пока светило солнце, обезображенный круг вновь превратился в клумбу.
Потом сиреневые тучи заволокли восток, до графической чёткости вычернела голая дубрава, пронизанная неверным, тревожным светом, и Ражный ощутил тихое, горестное одиночество. Вспомнив о волке, он наконец встал с земли, крикнул в гулкий лес:
— Молчун!
Вороньё встрепенулось, и эхо утонуло в шорохе крыльев.
Но он был вотчинником, и на бродяжничество требовалось позволение Пересвета — без хозяина борцовская нива быстро зарастала, дичала, и Урочище по воле боярина могли передать кому-либо из опричников Ослаба, тяготеющих к вотчинной жизни.
И чем больше думал, тем сильнее утверждался в мысли уйти по свету, и не ради утешения или поиска приключений — хоть раз побыть вольным."
"Лет десять назад, когда Ражный ещё служил в Таджикистане, спецназ погранотряда подняли по тревоге: из Пакистана через границу в буквальном смысле прорвался нарушитель и ушёл на территорию Горно-Бадахшанской области.