Жеребец сам перешёл на рысь, потом и вовсе завертелся, заржал беспомощно, поскольку ответный голос кобылицы доносился отовсюду. Он носился с одной поляны на другую, кружился на месте, выискивая ушами источник звука, и по-прежнему не слушался поводьев. И Ражный вертелся вместе с ним, пока не ощутил за спиной движение и не заметил в просвете между деревьев мелькнувшее темно-синее полотнище.
— Туда! — жёстко перевёл удила, поднимая коня на дыбы. — Там!
Синяя, будто кусок ночи, тень плаща суженой — объекта охоты в зачине Манорамы — ещё дважды колыхнулась впереди и исчезла, однако жеребец уже мчался след в след.
Лавируя между деревьев, суженая попыталась оторваться за счёт лёгкости кобылицы, однако с виду тяжеловатый конь проявлял чудеса резвости и вёрткости, почти не отставая.
Темно-синий плащ, подбитый изнутри белым шёлком, взлетал, всхлопывал, на миг показывая то обнажённое бедро, то профиль острой, тяжёлой груди, наполняя голову азартным туманом, и можно было взгорячить плетью коня, наддать и ухватить это полотнище, как жар-птицу, однако Ражный ждал простора. И жеребец ждал его, не особенно-то стараясь приблизиться к своей невесте в лесном лабиринте.
Ражный изготовился, чтоб сразу же, как вырвутся на открытое место, настигнуть суженую и сорвать с неё плащ, однако лошади вынесли на берег озера, где лес вплотную подступал к воде. Не сдержав бега, кобылица взрезала тёмную гладь, вырвала копытами и распустила в обе стороны дорожки кувшинок и белых лилий, а через мгновение синее полотнище вздулось, накрыв Оксану с головой, и поплыло, словно воздушный шар.