И улетал так далеко, что потом, очнувшись, камнем падал вниз и, толком не приземлившись, хватал кисти.
Бумага была испачкана масляными красками, так что кое-где остались отпечатки отцовых пальцев, и письмо было совсем коротким: «Жалко, не свиделись перед моей другой дорогой. Береги Ярое сердце. Я своё утратил, а когда — не увидел. Взлетай нетопырём, да не забывай приземляться. Но лучше рыскай серым волком. Схорони ногами на север, с Валдая привези камень, на котором я всегда грелся на солнце. И поставь на мою могилу.
Он прикладывал свои пальцы к отпечаткам отцовских и начинал чувствовать его, как живого. Судя по цвету краски, он писал свой автопортрет, над которым уже трудился года полтора, и Ражный потом нашёл на полотне свежие мазки: отец, пожалуй, в сотый раз переписывал свои глаза, соскребая ранее нанесённую краску. И сейчас не получалось, и умер он, скорее всего, от отчаяния, прямо у холста, натянутого на круглый подрамник.
Все картины у него были круглыми или овальными…
Вероятно, письмо прочитали и отца схоронили, как завещал, потому Ражный поехал на Валдай, где прошла вся его юность, но сам не смог отыскать тот камень.
Сначала Ражный проходил этот путь мысленно, затем насмелился, взошёл на чужое теперь крыльцо и только стал сходить, как за спиной суровый окрик:
— Эй, отрок! Что тебе нужно здесь?
Он обернулся, хотел ответить, но увидел, что вышедший из дома человек одет в отцовский кафтан и шапку — наряд, который с юности помнил, хотя видел в нем родителя очень редко. Потом, когда переехали в свою вотчину — Ражное Урочище, — все это куда-то пропало, да и вообще забылось со временем.
— Скажи-ка лучше, дядя, ты что так вырядился? — усмехнулся Ражный вместо ответа. — Кино снимают, что ли?
— А тебе-то что за дело?
— Да есть дело… Одёжка на тебе — отца моего! Ты где это взял?
— Отца твоего? — недоверчиво хмыкнул дядя. — А кто твой отец?
— Сергей Ерофеевич Ражный.
Человек спустился пониже, встал вровень с ним, в лицо посмотрел.