Какое-то время все мы молчали, а потом Наташа осторожно придвинула себе стул, снова села напротив мужа и сказала, тихо и медленно:
— В этой коробке — тридцать банок тушенки. Это тридцать дней жизни, которые ты подарил совершенно незнакомому мужику. У тебя же был пистолет, почему же ты не стрелял?
— Да потому, что он так и сказал — ну, стреляй! Понимаешь? — закричал Андрей и поднял наконец голову. — Я был в пяти шагах от него, он стоит, держит эту коробку, она порвалась, когда он ее вытаскивал, и несколько банок выпало на снег, а он поворачивается ко мне и говорит — давай, стреляй, если хочешь.
— Не надо никого убивать, — сказал Сережа и снова положил ему руку на плечо.
— Не пойду я никуда, — сказал Андрей, — бог с ними. Пусть едят эту тушенку.
— Знаешь, сколько еще по дороге мы встретим людей, которым нечего есть? — сказал папа. — Он украл ее, эту коробку. Так нельзя. Пойдем — надо расставить точки над «i». Мишка, за старшего остаешься!
Когда они ушли, не говоря больше ни слова, папа и Сережа — с оружием, Андрей — с голыми руками, отшатнувшийся от ружья, протянутого ему Сережей, словно это была ядовитая змея, а Мишка пулей вылетел на веранду, чтобы хоть краем глаза увидеть, что будет происходить на соседней улице, мы остались в комнате одни — четыре женщины, раненый мужчина и двое детей, беспомощные и испуганные.