Я должен терпеть постоянное Ларкино раздражение от присутствия Лены и Костика и ее бесконечные претензии на красивую жизнь, которую я ей не обеспечиваю, и ее недовольство мамой, которую я тоже должен терпеть и которая пытается идейно руководить всей нашей жизнью и пресекает любые Ларкины попытки жить так же «красивенько», как ее подруги и дамы из нашего круга. Я должен терпеть, терпеть, терпеть… И я никак не могу понять почему. Почему моя жизнь сложилась так, что мне приходится все это терпеть? Где я ошибся? Что я сделал не так? Не понимаю.
А теперь еще и это… Романы они тут крутить будут, у меня под носом! Если бы Володька тогда не вмешался, все было бы по-другому. И кто мог знать, что он таким станет? Второй отец, иначе не скажешь. Даже, пожалуй, покруче папы будет. Надо же, как гены сказываются! Ведь лет до тридцати Володька был нормальным, ничего такого никто от него не слышал. А потом как подменили парня. Неужели наука ему до такой степени мозги вывернула? В двадцать пять лет стал кандидатом наук, в двадцать девять – доктором, от такого у кого хочешь крыша съедет.
Ваня родился, когда мне было одиннадцать лет, Вальке – восемь, а Вовке, соответственно, пять. Когда мама с отцом привезли его из роддома, мы с Валькой и Володей сначала испугались, до того он был страшный. Голова маленькая и какая-то поперек себя шире, глаза раскосые, нос плоский, язык между губами торчит, шея короткая, пальцы как обрубки, и весь он толстый какой-то. Короче, тихий ужас. В общем-то мы все трое не имели представления о том, как должны выглядеть новорожденные, и решили, что, наверное, так и должны.
"Родители были какими-то подавленными, все время шушукались, о чем-то совещались, закрывшись от нас, но мы не обращали внимания и лезли посмотреть на малыша: интересно было. Когда Вальку привезли из роддома, мне было три года, и я вообще ничего об этом не помню.