Вскоре они догнали группу старшины. Они почти одновременно вышли на лесную полянку и замерли, наставив друг на друга винтовки. Иван сразу узнал отца, хотя тот оброс седой щетиной, осунулся, постарел.
И тогда, близ той деревушки под Вязьмой, когда он лежал в перелеске с пулеметом, а позади виднелась приметная береза с раздвоенным стволом, и теперь, сидя в сарае на юге Германии, перед ним стояли глаза отца, полные страдания, лицо, обметанное седой недельной щетиной.
Они обнялись. Отец гладил его стриженую голову, и Иван чувствовал щеками его слезы.
– Как ты думаешь, где сейчас наш Санька? – спросил отец. Это был его первый вопрос.
– Последнее письмо пришло из Подольска. Он писал, что их снова направляют в летние лагеря. Куда-то под Серпухов.
– Об отправке на фронт он ничего не писал?
– Нет, даже намека не было. У него выпуск весной следующего года. Будет лейтенантом. Получит взвод.
– Лейтенанты на фронте долго не живут. – Отец вздохнул. – Два-три боя – и либо в госпиталь, либо в братскую воронку… А до весны их в училище держать не будут.
– Ты что, думаешь, что и Санька уже на фронте?
– Может, и не на фронте. Но думаю, что где-нибудь там, позади нас, уже копает свой окоп. А почему не сказал, что письмо от него получил?
– Вначале некогда было. Отступали. А потом забыл.
На следующий день снова наскочили на немецкий пулемет. Потеряли двоих. Потом их обстрелял танк. Вышли на дорогу, а он стоит на повороте и контролирует перекресток.
Пошли дожди. Захолодало. Однажды утром выбрались из землянки – снег кругом. Каждый след виден за версту. В лесу стало неприютно. Да и еду стало добывать с каждым днем все труднее.
Отец сказал:
– Все, ребята, дальше идти незачем. Когда генерал в солдатскую шинельку переодевается, он уже не солдат. У него теперь своя дорога.
Но встретиться им еще пришлось. Дважды.
Первая встреча произошла 24 ноября.