За неделю к Хрусту привыкли и уже не обращали на него внимания, только официантки, выполняя команду Туза, регулярно кормили его и поили компотом. А на восьмой день, когда Туз со Свистом после сытного обеда вышли на крыльцо и благодушно закурили, дожидаясь Хрипуна и Валета, попрошайка достал из-под пиджака обрез крупнокалиберной двустволки. Они даже не вспопашились.
– Ба-бах! – раскатился по переулку грохот мощного патрона."
"Заряд картечи снес Туза со ступенек. От неожиданности Свист даже присел и закрыл голову руками.
– Волына есть, Свист? – спросил он, будто продолжая обычный разговор о погоде.
– Ннн-ет…
– Вписываться будешь? – черные зрачки стволов смотрели на него, как каналы на тот свет.
Горло перехватил спазм, и Свист смог только покачать головой.
– Жить хочешь?
Спазм мешал ответить, и из-за этого Свист не мог объяснить своего самого большого в этот момент желания… В панике он отчаянно закивал.
– Ладно, живи! – кивнул Хруст и, открыв дверь, заглянул в кафе. Но никто не спешил на выстрел, чтобы ценой собственной жизни защищать Смотрящего. Да и внешний вид Туза показывал, что ему защита уже не нужна и никакая реанимация не поможет. Но Хруст все же произвел контрольный выстрел.
– Ба-бах! – не успевшие разлететься картечины пробили в теле отверстие величиной с кулак.
– Ключи от машины, братан! – Хруст требовательно протянул руку, и Свист вложил в нее ключи.
Через минуту попрошайка, который не был попрошайкой, инвалид, который не был инвалидом, Сеня Хруст, который не был Сеней Хрустом, на общаковой машине, записанной на Валета, скрылся из глаз и из жизни оставшихся в живых бандитов. Как оказалось, настоящий Сеня Хруст отбывал очередной срок в ИТК-6 ленинградской области. Но никто из очевидцев молниеносной и хладнокровной расправы никогда не упоминал этого имени и не обсуждал этого кровавого происшествия.
А через час после убийства возле «Огонька», Юздовскому позвонил Валера Образцов.
– Я не смогу сегодня к тебе заехать, – сообщил он. – Работка подвалила: криминального авторитета завалили, Туза, слышал, наверное…
Граф на радостях пил три дня. Возвращенная домой Виолетта даже начала деликатно ворчать: поберег бы, мол, здоровье. Но сообразительности хватало настойчиво мужу не возражать, чтобы не раздражался.