Леха теперь даже мыться стал каждый день, прежде чем лечь в чистую постель.
Он все еще ругал баб. Но уже не поголовно. Не говорил, что все до единой — отпетая сучня и давить их надо без разбора.
Когда же в палатку заходила повариха, одноглазый предпочитал отмалчиваться. И все ждал, когда она уйдет.
В теплушку к Фелисаде он долго не заходил. Даже на чай, когда у поварихи сумерничала вся бригада. Он оставался в палатке в гордом одиночестве и слушал смех, доносившийся из теплушки.
Мужики бригады не звали его с собой.
Шли месяцы. И, стерпевшись с Фелисадой, по-привыкнув к ней, мужик перестал воспринимать ее за бабу. Он считал, что она жила на земле особо, специально для бригады сохраненная самой судьбой.
Когда о поварихе заходил разговор на деляне или в палатке, Леха не реагировал. Но стоило однажды леснику урочища прийти на деляну и пожаловаться Никитину на Фелисаду за то, что она, транда ведьмы, куропаточьи гнезда разоряет, вытаскивает из них все яйца в обеды, Леха не выдержал первым:
— А тебе что от того? В другой раз подскажем ей, чтоб твои кровные вырвала и в суп бросила на заправку.
Леха понял, что удивил мужиков. И сказал, будто оправдываясь, когда лесник ушел:
— Какая ни есть, наша! А коль так, не позволю хвост на нее поднимать никакому козлу. Да и яйцы не сама она лопает. Нам готовит. Значит, и защищать ее мы должны."
"В другой раз, глянув в ведомость, подметил, что поварихе не начислено за переработки, и поднял хай. Потребовал, чтобы не обжимали бабу. И добился — начислили, доплатили.
Леха долго не обращался к ней ни за чем.
— Пошли постригу тебя.
Мужик растерялся. Дернул себя пятерней по голове. Пальцы в волосах застряли. Согласился молча. Да и чего кочевряжиться, все мужики пострижены аккуратно. Он один, как лёший-сирота, зарос до пояса.
Леха хотел расположиться на воздухе, но Фелисада открыла дверь в теплушку. Пригласила коротко:
— Входи.
Женщина быстро постригла, причесала Леху.