— Подай закурить, — протянул ладонь и, выругав себя матом за въевшуюся привычку, перестал дрожать рукой и голосом, не попросил, потребовал курева. И, затянувшись дымом дорогой сигареты, заговорил: — А живем мы нынче смешней некуда. Раньше побирушками назывались, нищими. Теперь нас всех собачьим словом обозвали. Вроде одной кликухи на всю братию. Бомжами величают. По-заграничному. Навроде уже не побирушки, а лица без определенного места жительства и постоянной работы! Во, блядь! Как будто нам предлагали работу иль жилье! Попробуй сунь нос к властям за помощью! Вмиг за жопу и в зарешеченный конверт.
Выпив, предложил Митеньке прийти на вокзал, где теперь ночуют большинство городских нищих, прикидываясь пассажирами в зале ожидания.
— Там ты все про всех узнаешь. Да и надо тебе живым показаться. Пусть порадуются мужики. Не то мне на слово не поверят.
— Митька! Ну, присядь к нам! А мы уж и не верили, что придешь, не побрезгуешь! — предложили место в середине.
И только подвинулись ближе к нему, услышали за плечами:
— Вот они где скучковались, паскуды! Хватай их! — внезапно появились за спинами милиционеры. И, заламывая руки нищим, поволокли из зала ожидания вниз — в отделение милиции, подгоняя мужиков пинками, затрещинами, оплеухами.
— Попухла шобла! Гляньте, сколько хорьков выловили! Теплых взяли! — хвастался он лейтенанту.
— Не имеете права! Я в отпуске! — подал голос Митька.
— Кто там вякает? А ну успокойте его! — вяло приказал лейтенант.
Митьку втолкнули в камеру, вытряхнули из одежды и, подгоняя резиновой дубинкой, прогнали голого через коридор, забитый людьми.