И, оторвав от плачущей детворы, растерявшейся жены, погрузили всех в один грузовик.
Сквозь хвост пыли за бортом видел Торшин большие, испуганные глаза жены. Она не плакала. Она молилась. Молча. За всех.
Что такое война, Торшин узнал уже через месяц. Думал, скоро домой вернется, поколотят фрицев, как ребят с соседней деревни, на том вся война и заглохнет. Но… Она оказалась совсем иной. Не от ребят — от танков и самолетов приходилось убегать, отступая по полям и лесам, прячась по болотам.
Тяжело было Егору, когда узнал, что и его деревня оставлена врагам.
Стрелять в человека всегда нелегко. Егор медлил… Где это было в первый раз? Он не успел нажать курок. Его опередили. Что с ним случилось, не сразу понял. Перед глазами не немец — плачет сын, тянется к отцу на руки. Он хочет нагнуться, поднять мальчугана, но не может. Кружится, болит голова так, что сил нет. А Славик теребит, хнычет…
Когда пришел в себя, оказался уже в палатке. Врач вытаскивал пулю без наркоза. Пинцетом.
— Крепись, солдат, — попросил тихо.
Плечо заштопали, перевязали. А через две недели снова отправили на передовую.
Егор труднее всех привыкал к войне. Он был крестьянином не только по рождению, а и по сути своей. Умел выращивать хлеб, построить дом, посадить сад, растить детей. Воевать умели лишь солдаты.
Егор не стал им никогда. Он помнил тот осенний промозглый дождь и слякоть. В окопе было холодно, как в могиле, которую по забывчивости не забросали землей. Кому-то повезло раздобыть целую буханку хлеба. Поделились и с Егором.
— Возьми, — разломил пополам.
А через полчаса Егора чуть не расстрелял за блиндажом седой, рыхлый полковник.
От смерти спасло чудо. Внезапная атака. В которой погиб полковник.
Егор снова остался жить. Воевать, как полагается солдату, он так и не научился. Недаром над Торшиным смеялись в полку, что он умеет орудовать оружием, как лопатой, а лопатой — как оружием. Винтовку он всегда носил неправильно, вверх прикладом. И на нем — котелок. За это его не просто бранили.