Он будет слишком заметен и станет невыгодно отличаться от военных могил. А милиция и прокуратура, да и местные кляузники не преминут поинтересоваться, кто воздвиг памятник из черного мрамора.
Потому избрала местная знать удаленное от глаз крыло кладбища, скрывавшееся в зелени лип, берез, тополей и сирени. Там каждый покойник похоронен в дубовом гробу, обитом бархатом. Всяк мертвец здесь был одет так, словно на том свете его царский трон ожидал. Старухи — в кружевах и кольцах, будто под венец собрались. Только вот с кем? Старики — в бостоновых костюмах, лакированных туфлях.
Их украшали цветами, не щадя кошельков. Чтобы покойные и на том свете на родню не обижались.
Другое дело — похороны бедноты. Этих привозили не в автобусе, обтянутом черным крепом. Разбитая колымага останавливалась у ворот. И десяток серых людишек, подхватив из телеги березовый дешевенький гроб, обитый копеечным кумачом, спешно протискивались по дорожкам к задворкам кладбища. Там опускали покойника в землю без речей и напутствий.
Лишь потом, через пару недель, приплетется вдова на могилу, взвоет черным криком, выплачется до ночи на могиле, выкричится так, что слушать жутко. Сил останется едва-едва, лишь домой добраться. Там не поплачешь. Дети… Их растить надо не слезами.
У мертвого защиты просит.
Сколько этих стенаний и жалоб слышал Левон, сколько видел слез… Поначалу ночами не спал, все слышались ему стоны и плач. Но потом привык.
Случалось ему видеть похороны бездомных ханыг, умерших в чужих подвалах, на чердаках или под забором. Этих хоронили и вовсе скудно. Без провожающих.
Левон понемногу черствел душой. На него, молодого парня, смотрели поселковые девки с нескрываемым чувством страха. Они не видели в нем мужчину. Они не могли представить в женихах либо в любимых директора погоста. Они избегали его, стараясь не обронить с ним ни слова, не коснуться его ненароком даже в очереди. И ни одна из девок не хотела глянуть в его лицо, глаза.