А может, по маленькой, товарищ капитан, за такое доброе дело, а? — возбужденно проговорил он и извлек из своего вещмешка небольшую бутыль. — Горилка на абрикосах. Можно, конечно, по-простому, спиртику, но так оно как-то поторжественнее, что ли, будет.
— За такое дело грех не выпить, — улыбнувшись, согласился Романцев. — Стаканов у меня нет, но вот кружки отыщу. — Открыв старомодный шкаф, стоящий в углу кабинета, он достал из него две поцоканные металлические кружки и поставил их на стол. — Вот только с закуской у меня некоторые трудности, как-то не успел здесь обжиться.
— А это ничего, — бодро отозвался старший лейтенант. — Ты думаешь, Тимофей, я к тебе с пустыми руками заявился? Ан нет!.. Так, где оно у меня? — порылся он в вещмешке. — Ага, нашел… Сало у меня тут. Чуешь, капитан, какой духан прет! Такого запаха ты во всей Украине не унюхаешь! Вот оно. — Игнатенко положил на стул шматок сала, завернутый в белую замасленную холщовую тряпицу, бережно, лоскуток за лоскутком, распеленал толстый кусок с большими прослойками мяса.
— Не сомневаюсь, — широко улыбнулся Романцев.
Вырвав из горлышка бумажную пробку, Игнатенко щедро разлил самогон по кружкам.
— Значит, пьем за то, чтобы этих фашистских холуев и дальше крепко бить! Чтобы им на нашей земле пусто было!
— Хороший тост, — кивнул Тимофей и выпил в три глотка крепкий сивушный самогон.
Подобревший, размякший, с раскрасневшимся лицом, старший лейтенант глуповато улыбался и говорил:
— Знаешь что, капитан, я не успокоюсь до тех самых пор, пока всю эту бандеровскую нечисть не вытравлю! Вот скажи мне, как так получилось, что три моих родных брата на фронте воюют, фашистов бьют, а двоюродные с бандеровцами остались? Ведь наши отцы — родные братья! Есть в этом какая-то несправедливость.
— Со стороны получается, что воспитывали вас по-разному.
— А вот я отвечу тебе, что нет! Все мы из одной кастрюли борщ хлебали, последним куском хлеба между собой делились.
"Игнатенко малость развезло. Говорил он громко, с надрывом, умолкал на время и снова начинал кипятиться. Жаркий уголек, прятавшийся где-то внутри него, неустанно чадил, причинял ему щемящую боль, которая никак не отпускала его, все более отравляя существование.
Молча выпили еще. Просто разлили горилку по полной кружке и осушили до дна безо всяких тостов, как если бы кого-то помянули. Возможно, что так оно и было.