Хлыст довольно хохотнул («умный, сыскарь!»), пододвинул к Благово лежащую на столе большую картонную коробку.
— Вот, зашел вас поздравить с новым чином и должностью. Орденок опять же получили…
«Откуда он все знает? Ну, тряхну я телеграфистов… если живой выберусь».
— Здесь тридцать пять тысяч рублей, — продолжал Свистунов, кивая на коробку. — Подарок от нас новому начальнику. Берите, не стесняйтесь. Ваш предшественник не стеснялся.
— А… так вот почему…
— Совершенно точно, именно поэтому. Тогда был «несчастный случай», и сейчас пусть будет «несчастный случай».
— А рукопись?
— Что рукопись? Кто ее видел? Сгорела, небось, в кузнецовском трактире. Все отлично, все концы сходятся, дело надо закрывать. Берите деньги, ну! Или у вас тариф другой, выше, чем у Лукашевича?
— А ежели я тыщи ваши не возьму и делу об удушении купца Косарева ход дам?
— Если деньги не возьмете, то и ход делу уж точно не дадите.
— Ну, а если я деньги возьму, а дело не закрою?
— Так мы с вас слово возьмем, дворянское. По наведенным об вас справкам, для вас даденное слово нарушить — дело невозможное. Так что нам вашего слова хватит.
— Выходит, другого пути нет, как брать?
— Или брать, или умирать, господин Благово. Третьего не дано.
«Что же делать? — лихорадочно думал Павел Афанасьевич.
Свистунов с кривой усмешкой смотрел на красивого седовласого мужчину и легко читал на его лице сменявшие друг друга мысли. Понял он и окончательное решение сыщика. Пошарил по карманам, вынул сложенный вдвое лист бумаги, отставил от себя по-стариковски далеко и прочел с пафосом:
— «Я неизлечимо болен.
И Свистунов через стол показал сыщику эту предсмертную записку, написанную его, Благово, почерком! Сходство было необыкновенным.