Я отличалась уравновешенностью, да и вообще вела себя как старушка.
Бабуля Мёрфи всегда говорила, что я мудра не по годам.
В какой-то степени она не ошибалась.
Меня никогда не волновали ни парни, ни всякие повальные увлечения.
Во мне этого попросту не было.
Где-то прочитала, что зрелыми нас делают не возраст, а потрясения.
Если так, то по эмоциональным меркам я вышла на пенсию.
Кучу времени я волновалась, что у меня все не так, как у других девчонок. В отличие от них я не испытывала ни сильных желаний, ни интереса к противоположному полу.
Меня не интересовали поцелуи, обнимашки и прочие нежности. Даже думать об этом было невыносимо. Скорее всего, родительские срачи, которые я наблюдала с детства, напрочь отбили охоту связывать жизнь с другим человеком. Если отношения между отцом и матерью назывались любовью, то я в таком участвовать не хотела.
Лучше буду одна.
Тряхнув головой, чтобы отогнать разрушительные мысли, пока они не достигли точки невозврата и не утянули меня в депрессуху, я вновь уставилась на свое отражение в зеркале и заставила себя сделать то, что нынче делала редко: улыбнуться.
«Дыши глубже, — мысленно твердила я себе. — Ты начинаешь с чистого листа».
Повернув кран, я вымыла руки и побрызгала водой на лицо, отчаянно пытаясь остудить кипящее внутри волнение.
«Любая школа должна быть лучше той, где я училась раньше». Эта мысль заставила поежиться от стыда. «Тех, — уныло поправила себя я. — Во множественном числе».
Я страдала от постоянного буллинга и в начальной, и средней школе.
По неизвестной, изуверской причине, я была мишенью каждой детской эмоциональной неудовлетворенности с нежного четырехлетнего возраста[2].
Еще в подготовительном классе большинство девчонок решили, что я им не нравлюсь и общаться со мной они не станут.
Это было необъяснимо: я великолепно ладила с детьми на нашей улице и вообще никогда ни с кем не ссорилась в нашем районе.
Но школа…
Школа стала для меня седьмым кругом ада. Все девять лет начальной школы вместо обычных восьми надо мной постоянно издевались.