Он медленно открыл крышку хрустальной чернильницы, обмакнул тонкое пёрышко длинной костяной ручки и стал писать, стараясь выводить буквы как можно ровнее:
Дорогой, любимый батюшка, дядя Петя!
Я люблю тебя и каждую минуточку молю
Бога о твоём драгоценном здравии.
Поправляйся, пожалуйста, дорогой батюшка.
Много раз тебе кланяюсь.
Навсегда твой сын Тимофей Петров.
Он наклонил голову, ещё раз перечитал своё коротенькое послание и решительной рукой добавил к своей фамилии ещё одно слово: «Петров – Мокеев».
Пусть дядя Петя поймёт, как он его почитает.
После письма для Петра Сергеевича на душе у Тимошки чуть посветлело, и он решил написать послание ещё и князю Езерскому, раз смешная бабулька Досифея Никандровна взялась переправить его адресату. Он немного подумал, как правильнее начать, переложил лист бумаги поудобнее и написал:
Ваше сиятельство, князь Всеволод Андреевич, дорогой Сева!
Кланяется тебе твой верный друг Тимошка Петров, сын Николаев.
Покорно благодарю тебя за твой подарок – книгу про животных Африки.
Я читаю её каждый день и уже дочитал до жирафа.
У меня большое горе – заболел холерой мой названный батюшка, дядя Петя.
Помолись, пожалуйста, за его здравие.
А ещё сегодня умер мой больной. Он был вор, и у него отрезало поездом ноги.
А ещё я познакомился с бабкой Досифеей Никандровной.
Она принесёт тебе это письмо.
Скучаю по тебе. Храни тебя Господь.
Навсегда твой Тимофей Петров-Мокеев.
Тимошка тщательно промокнул письмо тяжёлым пресс-папье, украшенным медной шишечкой, и удовлетворённо свернул оба письма."
"«Бабка Досифея сказала, что её всегда можно найти в больничном дворе, – припомнил он, – значит, завтра, в крайнем случае послезавтра, князь Сева получит это письмо. А если будет в настроении, то отпишет ответную записочку».
Порыв ветра ворвался в приоткрытое окно, и Тимошка вздрогнул от резкого удара грома. Гроза. Весёлый дождь забарабанил по кирпичной стене дома, стекая ручьями с покатой крыши в подставленные под водостоки дождевые бочки, и почти сразу же, прорывая тучи яркими лучами, засияло весёлое солнце, а над городом повисли две радуги.
«Хороший знак, – сам себе сказал Тимошка и улыбнулся. – Радуга – это к добру».
Этот вечер в доме Арефьевых, окрашенный заботой о здоровье Петра Сергеевича, прошёл необычайно тихо. Казалось, даже самовар на небольшом столике около окна пыхтел и свистел не так радостно, как обычно.