От крепкого кофе и двух рюмок хорошего коньяка мысли стали ясными и точными, как после долгого, успокаивающего сна. Теперь надо было думать, как жить дальше.
Из партии его исключили, стало быть, в журналистику хода нет. Правда, оставались приятели, готовые помочь. Он мог стать безымянным автором на радио. Писать за кого-то сценарии и дикторские тексты на кинохронике и научно-популярной студии, получая жалкую половину. Может делать литзаписи за генералов и знатных производственников.
В Союзе кинематографистов тоже могут узнать о его делах и наверняка исключат.
Конечно, можно взять псевдоним, писать какие-то брошюрки во второсортных издательствах, печататься в ведомственных газетах.
Нет, это будет малоубедительно. Пойти на завод или шофером на автобазу, благо водительские права у него профессиональные, третьего класса?
Смрадными ночами, в тюрьме и на зоне, он думал об этом дне. Но почему-то представлял себе только дорогу домой и встречу с дядькой. А еще мысленно сочинял роман о мщении.
Через месяц ему исполняется сорок лет. Жизнь надо начинать сначала. Его прошлые заслуги и литературные успехи были ничем в сравнении с формулировкой: «Исключить из КПСС за поступок, компрометирующий высокое звание члена партии». Такая формулировка имела силу приговора. А исключение из рядов верных ленинцев плюс срок — каинова печать на всю жизнь.
Зазвонил телефон. Господи! Как долго он не слышал этого простого звука.
— Да, — ответил Юрий.
— Юрка, ты? — услышал он голос своего приятеля Игоря Анохина.
— Я, Игорек. Привет.
— Ну как ты?
— Трудно сказать, осваиваюсь.
— Мы вечером у тебя будем. Примешь?
— Кто это — мы?
— Я и Женька Губанова. Помнишь ее?
— Как не помнить. Только почему вечером?
— Понимаешь, у меня сложности в конторе. С главным отношения натянулись. Надо на боевом посту побыть.
— Добро. Я жду вас.
Первого знакомого он встретил во дворе. Лучше бы он не попадался ему на дороге.