Он тоже не мог есть и спать, но совсем по иной причине. Про Асагаву же за минувшие дни ни разу даже не вспомнил.
– Нет, не п-придумал…
Плечи японца понуро опустились, словно он лишился последней надежды.
– Да, конечно… – мрачно произнёс инспектор. – По-вашему, по-европейски, здесь ничего не сделаешь. Ни улик, ни доказательств, ни свидетелей. – Он сделался ещё бледнее, решительно тряхнул головой. – Ну и пусть. Раз по-европейски нельзя, поступлю по-японски.
– Как это – «по-японски»?
– Напишу письмо его величеству государю императору.
– Себя? Не Сугу? – потрясённо воскликнул Фандорин.
– Убить Сугу значило бы не покарать преступника, а совершить новое преступление. У нас есть древняя, благородная традиция. Хочешь привлечь внимание властей и общества к какому-нибудь злодейству – сделай сэппуку. Лживый человек резать себе живот не станет. – Взгляд Асагавы был воспалён и тосклив. – Но если б вы знали, Фандорин-сан, как ужасно делать сэппуку без секунданта, без человека, который милосердным ударом меча прервёт твои страдания! Увы, мне не к кому обратиться с этой просьбой, мои сослуживцы ни за что не согласятся.
Фандорин отшатнулся.
– Г-господь с вами! Я никогда не держал в руках меча!
– Всего один удар! Я научу вас.
Заметив выражение лица собеседника, инспектор сбился. С усилием взял себя в руки.
– Ладно, – сказал он глухо. – Извините, что попросил. Это было слабостью. Мне очень стыдно.
Но Эрасту Петровичу было ещё стыдней. В мире столько вещей более важных, чем уязвлённое самолюбие, ревность или несчастная любовь! Например, стремление к правде и справедливости. Нравственная чистота.
– Послушайте, – взволнованно заговорил титулярный советник, стискивая вялую руку японца. – Вы умный, современный, образованный человек. Что за дикость – разрезать себе живот! Что за пережитки средневековья! Право, девятнадцатый век на исходе! К-клянусь вам, мы что-нибудь придумаем!
Но Асагава не слушал его.
– Я не могу так жить. Вам, европейцу, этого не понять. Пускай без секунданта! Мне не будет больно.