Даже невероятное.
Верный соратник титулярного советника, письмоводитель Сирота с гортанным криком повис на руке у Фандорина. Грянул выстрел, пуля отсекла длинную щепку от дубового паркета.
– Вы что?! – крикнул Эраст Петрович, пытаясь стряхнуть свихнувшегося японца, но к вице-консулу в два длинных прыжка уже подлетел Камата, завернул руку за спину, а следом кинулись остальные.
Секунду спустя обезоруженный и беспомощный Фандорин стоял, распластанный у стены: его держали за руки, за ноги, за шею.
Но Эраст Петрович не смотрел на чёрных слуг – только на предателя.
– Иуда! – прохрипел титулярный советник. – Трус! Подлец!
Сирота спросил хозяина о чем-то по-японски – кажется, попросил разрешения ответить. Цурумаки кивнул."
"Тогда изменник повернул к Фандорину бледное, похожее на окоченевшую маску лицо. Но голос был твёрдый, без дрожи:
– Я не трус, не подлец и тем более не предатель Иуда. Совсем наоборот, я верен своей стране. Раньше я думал, что можно служить двум странам, не теряя чести.
Фандорин не выдержал – отвёл глаза. Вспомнил, как Бухарцев разглагольствовал о «жёлтой опасности», и даже не считал нужным понизить голос, а ведь в коридоре стоял Сирота…
– Это политика, – перебил Эраст Петрович. – Она может меняться. Но предавать тех, кто тебе доверяет, нельзя! Вы – сотрудник российского консульства!
– Уже нет.
И это тоже была правда!
– Неужто почётнее служить этому убийце? – кивнул Фандорин на Дона, используя последний свой аргумент.
– Господин Цурумаки – искренний человек. Он действует на благо моей Родины. И ещё он сильный человек. Если верховная власть и закон вредят интересам отчизны, он меняет власть и исправляет законы. Я решил, что буду помогать ему. Я не сидел ни на каком холме, я пошёл прямо к господину Цурумаки и рассказал ему о вашем плане.
Чем дальше говорил Сирота, тем уверенней становился его голос, тем ярче блестели глаза. Тишайший письмоводитель обвёл многоумного Фандорина вокруг пальца и, кажется, ещё смел этим гордиться. Эраста Петровича, разгромленного по всем статьям, включая даже и нравственную, охватило злое желание хоть чем-то испортить триумф поборника «искренности».