Ермиленок наклонился над столом и вдруг спросил:
– Нет, сват, сперва идет графа по отцу. Отца сперва давай впишем.
– Обоих пиши Александровичами. Отец Воронцов Александр Григорьевич.
Ермиленок поскрипел пером.
– Фамилию берем, значит, по отцу. Так?
– Так.
– От Ивана Стрельцова никаких вестей? – спросил, не поднимая головы, Ермиленок, и они, сидевшие напротив, поняли, что имел в виду предсовета.
– Никаких. Был бы живой, без ног бы до дому дополз. – Петр Федорович скрипнул стулом и подбодрил Ермиленка: – Пиши, сват, смело.
– За что ж нас благодарить, сват? У нас грехов, как в старой хате клопов.
– За то, что вот собрались мы с тобой, два старика, два сукиных кота, и выписали им документы, по которым они и при отце, и при матери и при родной советской власти, которая в обиду их не даст.
– Охо-хо-хо-хо, сват. Пелагеи-то уже нет. А Курсант воюет. Оттуда, видал, какими возвращаются? Либо битыми-перебитыми, либо и вовсе…
– Пиши-пиши, сват. Главное, что родились они при отце и матери. А воспитать мы их воспитаем."
"Ермиленок долго и тщательно выводил в зеленых бланках тонким ученическим пером. Наконец поставил размашистые решительные подписи, положил ручку на газету, подул на написанное и пришлепнул свои подписи гербовой печатью.
– А что, сват! – радостно, как-то освобожденно воскликнул Ермиленок и кивнул на бутыль, возвышавшуюся на столе. – Вот и дети пошли! Вырастут! И дома отстроят, и землю распашут. И правда что, на наших поминках водочки попьют.
– Вот именно, сват. Давай-ка сюда наши документы. А то еще прольешь на них.
– Не пролью. Руки-то у меня, посмотри, уже не трясутся. Это, сват, дело такое. Как на фронте – до первой пули.
– Вот и добро, Прокоп Ермилыч. Добро. Все по закону. Давай-ка их сюда, наши метрики. Обольешь. Точно, обольешь. Зина, доча, прибери-ка документы.
Улита и Алеша все это время сидели не шелохнувшись.