А знаешь, что потом было? Когда он все понял, что ты ушел, хотел меня в казармы отдать. Это называлось – неделю полы мыть. Я ему сказала, что беременна. И он меня пожалел.
Значит, это его дочь бегает по дому. И назвала ее Лида в память о нем – Александрой.
– А Федор давно здесь?
– Будто ты не знаешь. Будто он тебе не говорил. – Она с укоризной посмотрела на него и отвернулась с горькой усмешкой обиды. – Что ты мне о нем сразу? Подобрала я его в лесу. Не бросать же живого. Привезла на хутор. Выходила. А дальше что… Дальше по природе…
По природе.
Потом сошлись. По природе.
– Численко! Численко! Проснись, Иван! – растормошил он старшего сержанта.
Численко открыл глаза. Тут же нашарил автомат. Автомат у него всегда лежал под рукой. Сапоги старший сержант никогда не снимал, ремней не расстегивал. Воронцов никогда его не видел босиком и в распущенной гимнастерке.
– Через два часа разведешь посты. На дальний поставишь Егорыча. С пулеметом.
– А ты куда? – сразу догадался Численко.
– Я с Калюжным. В доме лягу.
– Понял.
– Егорычу объясни, что пойдем мимо него. Сразу его и заберем.
– Понял.
Ничего он не понял. Воронцов отдавал необходимые распоряжения, думал, как бы не забыть чего утром.
Когда он зашел в дом, Калюжный в одной исподней рубахе, уже умывшийся и свежий, как после бани, сидел за столом и бережно обдирал картофелину. Дети уже, должно быть, спали в большой горнице. Дверь туда была прикрыта. Ни звука не доносилось оттуда. Но когда Воронцов шел к крыльцу, видел, что в комнате горит керосиновая лампа. Свет приглушенный, тусклый, он все же оживлял пространство, расцвечивал белую занавеску и оттенял кустик герани в глиняном горшке на подоконнике.
– Садись, – сказал Калюжный и указал на табуретку рядом.
Воронцов повесил на гвоздь ППШ. Расстегнул верхние пуговицы комбинезона.
Калюжный посмотрел на него и отложил картофелину.
– Пойдем-ка во двор. Там в чугуне вода осталась. Теплая. Полью тебе.
И тут только Воронцов понял, что весь провонял потом. Ему стало неловко, и он попятился к двери. Вышли во двор.